Дмитрий Юрьевич Манасыпов 
Злые ветры Запада

Хроники Руин – 

Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=40259887
«Д. Ю. Манасыпов. Злые ветры Запада»: ООО «Издательство «Эксмо»; Москва; 2018
ISBN 978-5-04-095191-8
Аннотация

Никакой ядерной войны. Никаких противостояний великих держав. Нет. Все хуже, намного хуже. В этот мир пришел Ад. Зло, настоящее и живое, смертельно опасное и неожиданное. Это не пустоши павшей России. Это запад американского континента. Нет, не так… это, мать его, Дикий Запад. Земли Дьявола. Анклавы. Новая Церковь. Рейнджеры и командоры Истинного Господа против детей Зла и Козлоногого Джека. Сталь и серебро против исчадий Ада. Это земли, продуваемые ветрами. Злыми ветрами Запада. От Анклава Вегас – в глубь пустыни Мохаве. Поиски потерянной лаборатории, хранящей секреты Полночной войны и тайну того, кого называют Козлоногим. Команда храбрецов: три рейнджера, командор Новой Церкви, офицер Анклава и женщина-мутант. Они должны пройти эту дорогу и найти ответ. Или погибнуть…

Дмитрий Манасыпов
Злые ветры Запада

© Манасыпов Д., 2018
© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2018

* * *

Эй, крошка, что скажу тебе, крошка!
Присядь со мной рядом, обними меня, крошка.
Эй, мистер Джек, не смотри так строго.
Налей лучше выпить, впереди ждет дорога.
Кто вернется домой, кто останется там.
Мы не знаем, да к черту, не плакать же нам?
Мы вернемся, быть может, а быть может, и нет.
Впереди нас ждет ветер, он и даст нам ответ.

Из записной книжки хирурга седьмого отряда рейнджеров, м-ра медицинской службы У. Дж. Салливана

Intro (намного позже):

– Всегда было так плохо? – спросил мальчик, оглядывая ранчо, занесенное песком даже внутри.
– Сейчас надо поесть, – ответил мужчина, выискивая место для костра. – Это главное.
Мальчик не спорил. Спорить с мужчиной было страшновато. Мальчик успел уже наглядеться на него в деле. Дорога от Пасадены оказалась совсем непростой. Если не сказать хуже. Да и…
Мальчик немного боялся своего спутника. С того самого момента, как мальчика вызвали в офис директора приюта. Тот, пожевав темными губами, выдал воспитаннику лист пейперпласта с его метрикой, пальто и сапоги. И вывел через черный ход к угловатому грузному человеку в противопыльной маске и очках-гогглах. Давно, почти неделю назад.
– Да тут есть камин! – Мужчина показал на закопченный очаг в углу. – Хороший хозяин строил дом. Притащи несколько стульев и наломай. А я сейчас вернусь.
Этот ритуал быстро стал знакомым.
Трехколесный песчаный байк рубил покрышками дорогу уже пять дней. Трицикл стал мальчишке хорошим другом. И совершенно не пугал значком радиации.
Стулья мальчик ломал ногами, не прибегая к топорику, купленному мужчиной. Сухое дерево трещало и разлеталось в щепу. Четыре дня назад он бы ее выкинул. Сейчас же бережно сгреб. Мужчина, сам того не замечая, научил многому. Как и сама дорога.
Мальчика звали Сидом. Но именем его спутник не пользовался. И сам не представлялся. Приходилось обращаться «сэр», но это привычно. В приюте больше никак. Там строго. Мужчина не наказывал мальчишку. Один раз только дал подзатыльник. Но за дело, и тот не обиделся.
– Молодец, – похвала из-за спины оказалась обычно простой. – Разжигай.
С трицикла мужчина забрал остаток мяса, оставшийся от ланча. Он подстрелил огромного сурка, и они съели половину. Разделывать пришлось мальчику, но ему даже понравилось. Сейчас щепки и несколько листов из найденного в шкафу романа уже потрескивали в пламени. Ножки и спинки занимались ровно, заставляя старый камин, сложенный из камней, уютно гудеть.
– Отдохни. – Мужчина споро рубил остатки мяса на крупные куски и присыпал солью. – Сделаю сам.
Мальчик не отказался. Принес два спальных мешка и два одеяла. Одеяло они купили на рыночной площади в Пасадене. Колючее, шерстяное, с клеймом КША. Клеймо виднелось четко, мужчина кивнул и рассказал историю клетчатой ткани. Про недавно найденное хранилище, где кусок ткани пролежал сто пятьдесят лет и дождался своего часа. Мальчик кивал и не удивлялся. Двадцать второй век учил своих детей принимать многое спокойно и без эмоций.
Винтовку, удобный и короткий «шарп», купили там же. Стрелять в приюте не учили, но какой бой откажется от такого?! То-то, что никакой. А еще, как оказалось, шомпол винтовки можно использовать не только для чистки.
Сурок, вернее, куски сурка, нанизанные на два шомпола, вскоре зашкворчали вытапливаемым жиром. «Прям как хороший поросенок, – сказал мужчина в обед, – такой же упитанный». Мальчишке, все детство евшему овощи и соевое мясо, сурок казался божественным.
Консервы, ветчину-хэм, сосиски, бобы и две упаковки бекона мужчина не трогал. «Зачем? – спросил он, кивнув на окраины Мохаве наутро второго дня. – Еда бегает вон там. Я научу тебя брать ее своими руками». И учил, сразу же, как улеглись последние блинчики из последнего кафе «медового» штата, Калифорнии, где мальчик Сид прожил всю жизнь.
– Всегда было так плохо? – повторил вопрос мальчик после еды и кружки с кофе. – А?
Мужчина поскреб пальцами в густых усах, переходящих в бакенбарды. Огонь прыгал бликами на крупном носу и кувалде подбородка.
– Нет, малыш, не всегда. Было намного хуже. Еще недавно.
Мальчик замолчал. Ждал уже привычного «дальше». Пальцы, длинные и сильные, торчащие из перчаток-митенок, набивали трубку. Учить можно делом и примером. И словом. Лишь бы ученик хотел слушать. Как Сид, например. Лучшим временем почему-то казалось именно это, перед сном. Кофе, огонь, табак, ружейная смазка, ветер, лезущий в забитые окна.
– Хотя были и плюсы.
– Какие? – Мальчик боялся его перебивать, но не удержался.
– Цветных не было. Ни во Фриско, ни в Городе ангелов. Ты же один белый, малыш, один, на все приюты вдоль Залива и Восточного побережья.
В приюте никто не курил. И на улицах Сид такого не видел. Новые хозяева побережья боролись с прошлым во всем. Особенно со вредом здоровью. В варварских штатах, населенных белыми, такого, видно, не случилось.
– А так-то, малыш, было намного хуже. Хочешь услышать?
Мальчишка кивнул.
Мужчина затянулся.
– Пару десятков лет назад мы бы с тобой так не сидели. Да и домов этих не строили именно здесь. Они же новые, брошенные после Исхода краснокожих с Мохаве. Скоро сюда доберутся новые хозяева, привезут новые стулья. Плетеные, из Полинезии или еще откуда. Старое доброе дерево у ниггеров не в чести.
Мальчишка не спорил. Он пока не считал себя белым.
– Твои учителя говорили о Бойне? А, говорили, понял. Про расплату, посланную за грехи всех белых, про напасти, подарившие этому вот куску бедной страны истинных хозяев? Ну да… Грехов, впрямь, накопилось немного. Вопрос только в том, мой дружок, чьи они были…
Бойня и Адские врата. Врата раскрылись в один день, чуть меньше ста пятидесяти лет назад. Во всяком случае, именно так и говорят. Фриско слизал океан, выпустив левиафанов и цунами. Господи, малыш, как тогда воняли прибрежные города… Трупами, отчаянием, порохом и кровью. Они смердели как скотобойня, все… Любой городок, лежащий у океана или в каком-то из заливов. Что здесь, что по ту сторону континента, что даже на Аляске. И если бы на этом все закончилось…
Мужчина покачал головой.
– Потом Врата открывались повсюду. Где-то сильнее, где-то наоборот. Но тихо и спокойно страна перестала жить навсегда. Да и не только страна, весь мир. Ты учил географию, малыш?
Сид покачал головой. Про мир он не знал ничего. Кроме сотворения за семь дней Господом Богом. Так говорил Мануэль, а учитель Мануэль был строгий.
– Я приехал сюда из Канады. В Квебеке случилась настоящая мясорубка. Столько тварей мне не доводилось видеть никогда. Армия, легионы чертовых бесов, лезущих отовсюду.
– Сэр…
– Да?
– Вы видели Бойню?
Мужчина усмехнулся.
– Да, малыш, видел.
Сид незаметно для себя допил оставшийся все еще обжигающий кофе. И уставился на него, не веря.
– Вы вечно живущий ангел?
Мужчина криво усмехнулся.
– Нет. И не демон. Но тебе это знать ни к чему.
Мальчишка кивнул.
– Что творилось во всем прочем мире? То же самое, наверное. Никто не пришел на помощь. Но никто и не решил забрать себе Богом проклятую землю Америки. Хотя, наверное, он проклял как раз всю планету разом. Где-то было проще, где-то сложнее.
– Совсем никто не пришел на помощь?
– Никто, сынок. Говорю же, везде по-разному, но хорошего оказалось совсем мало. Люди выжили, только жизнь не вернулась на круги своя. Как русские на Аляску или конфедераты в свои штаты. САСШ пожрали КША, море слизало кусок Восточного побережья, люди глодали друг друга. Половину страны накрыли бури, несущие смерть и огненные зерна дьявольского семени. Хватало пары крох, алеющих внутренним огнем, и все… Не женщина, мужчина или ребенок. Что-то другое. Злобное, голодное, нечеловеческое.
Потом Врата кое-где выдохлись. Где-то наоборот. Середина континента и сейчас лишь мертвая пустыня. Там никто не станет жить даже за премии правительства. Даже если там и не бегают стаи чертовых тварей.
– А как Бойня закончилась?
– Так она и не закончилась. Сжалась, спряталась. Не знаю… Но точно не закончилась, как бы ни хотелось в это верить. Стало легче и чуть свободнее. Вот, мы с тобой развели огонь и не караулим. Знаешь почему?
– Опасности нет?
– Опасность есть. Просто вход один, и напротив него я поставил две противопехотные мины. Но развести огонь сейчас – просто позвать еще пару бедолаг, что наверняка едут или идут к Заливу. А двадцать лет назад мы с тобой сидели бы за стеной полицейского участка, оставшегося за пяток миль там, за спиной. И по очереди ходили бы караулить на пост.
Бойня затаилась, верно тебе говорю. Дьявол, или кто еще, не пришел бы в мир просто так. И уж тем более не оставил бы его так же. Потому мы у себя и продолжаем следить за ней. И бороться. Сталью, свинцом, огнем. Как парни из Седьмого рейнджерского, да покоятся они с миром. Хорошие были ребята.
– Сэр, как вас зовут?
– Зови меня Дюффрэ, сынок. И спи. До Форт-Кросс еще далеко. Отдыхай.

Pt. 1: Fight Fire With Fire

Каждый имеет право на личную свободу, неприкосновенность жилища и семьи.
Но только не во время войны.
«Новый Тестамент», ст. «Человеки». Преподобный Джосайа из Тако

– Дуайт?
– Да?
– Что там делает этот полукровка?
– Может быть, молится, Моррис?
– Сраный навахо.
Дуайт не ответил. Зачем? Спорить с Моррисом, ненавидящим любого «цветного», бесполезно. Если он считает Стива навахо, то все. Лишь бы проблем не наделал из-за этого. Почему Моррис считал его, Дуайта, сродни себе, Дуайт не знал.
Броневик рейнджеров, старый «Кугуар», стоял у поворота. Дорогу в этих краях проторили давно, несмотря на не сдающийся вездесущий песок со стороны Terra los Diablos, Земли Дьявола. Дуайт сидел на запасной покрышке, закрепленной на борту. Стив Альмейда, приданный экипажу новичок, стоял на коленях у самой границы пустыни и почти умершей полоски давно не действующего шоссе.
– Сколько раз говорил капитану – не надо нам лишних людей! – Моррис сплюнул коричневой от жвачки слюной. – Так ни хрена, вот тебе, получите, мистер Моррис, вот вам чертов метис.
Дуайт приложил ладонь к глазам, закрывшись от солнца. Что-то беспокоило.
– Чертова служба! – Моррис разошелся, пнул для начала ни в чем не повинный «Кугуар». – Скажи, Дуайт, какого хрена мы здесь торчим?!
Вопрос был глупым. Ответ на него лежал вдали, у первых дюн, присыпанный песком. Рядом тихо чадил старый фургон с разнесенным в клочья салоном. Какое дело может привести рейнджеров сюда, если не очередное «упокоение»?
– Святая Виргиния, мать ее сиськи… – Моррис явно не желал успокаиваться. – Да…
– Не богохульствуй, солдат. – Голос еще одного спутника Дуайта звучал глухо. – Не бери на себя лишних грехов, их у тебя и так хватает.
Моррис наконец-то заткнулся. Понять его оказалось просто. Спорить с командором себе дороже. На что Дуайт не любил святош, но уважать – уважал крепко. Если есть за что, конечно. Уважать Марка ему хотелось. Кресты наплечников, блестящие под солнцем, как раскаленная сковорода, просто так не даются.
Марк посмотрел в сторону Стива, чуть качнулся серый капюшон плаща.
– Не нравится мне что-то… – Командор поправил оружие у пояса. – Дуайт?!
– Да?
– Неладное что-то, вроде как на нас идет, нет?
– Кажется.
– Стоит завести машину. Эй, Моррис! – Рейнджер обернулся, недовольно сопя. – Сходи, проверь своего друга, надо собираться.
Священник подошел к приоткрытому водительскому люку, уставился на стоптанные каблуки сапог Хавьера. Ноги водителя торчали наружу совершенно не по инструкции. Тот, как обычно на остановках, спал. Моррис недовольно поморщился, толкнул мексиканца. Дуайту стало интересно.
– Просыпайся, солдат. – Священник всех их величал одинаково, наплевав на «сына моего» или любое другое, используемое святошами, обращение. – Просыпайся, олух.
– Ай… di puta madre, cabron! – донеслось из разогретой стальной коробки. Водитель и не подумал появиться. Хавьер на священника откровенно плевал. Дуайт поначалу удивлялся, но скоро перестал. Водитель не признавал адептов Новой Церкви, даже епископов, не говоря про командоров. Истый католик, игнорирующий Марка изо всех сил.
Марк замер, еле заметно дернув подбородком. Лишней ссоры не хотелось, и Дуайт коротко стукнул прикладом по броне.
– А? – Через несколько секунд заспанная усатая рожа вылезла через люк в башне. – Что?
– Заводи. – Дуайт покосился на небо. – И надень маску. Фильтры в броневике менял после последней поездки?
– Обижаешь, amigo. – Хавьер покосился на Марка и, ничего не сказав, нырнул обратно. Двигатель чихнул, закашлял, взялся и ровно замолотил.
«Что-то», беспокоившее и рейнджера, и священника, уже показалось вдали. Обманчиво далекое, красивое и убийственное. Густая темная волна, завораживающе скручивающаяся в спирали и растягивающаяся по всему горизонту. В глубине фронта полыхали красные плавные разряды. Из глубины Земель Дьявола на границу снова несся шквал сатанинского семени.
– Дерьмо. – Марк покачал головой. – Чертово дерьмо.
Дуайт покосился в сторону Морриса, чего-то ждущего рядом с сидевшим на коленях Стивом. Посмотрел на обломившийся конец зубочистки, кочевавшей из одного уголка рта в другой.
– Священник, и так ругается?
– Ты же никому не скажешь?
– Нет. – Рейнджер расстегнул кожаный чехол с маской, поправил баллон с воздухом. – Пора надевать наших любимых друзей. Туча дойдет минут за пять. Моррис!
Напарник махнул рукой, подзывая. Ствол винтовки качнулся одновременно с осторожным шагом Морриса, отступившего от Стива.
– Шлюхина мать! – Хавьер вылез из люка, сморкнулся в пальцы. – Это еще что такое?!
– Это проблема. – Дуайт переглянулся с Марком. – А делать нечего, надо идти. Хавьер!
– Чего?
– Маску надень, придурок усатый.
Хавьер нырнул обратно, разразился бешеным потоком из смеси эль мехико, родного диалекта и своего странного английского. Ругать его не хотелось, но постоянная привычка запихивать маску куда попало не сулила ничего хорошего. Туча приближалась.
Дуайт достал свою, надел. Мягкая кожа со скрипом проехалась по небритым щекам, ремни доделали все необходимое. Каучуковый шланг щелкнул креплением, присоединился к баллону, стекла, как обычно, сперва чуть запотели.
У Марка, как и у всех нерядовых священников Новой Церкви, маска была из резины. Сколько она стоила, Дуайту не хотелось даже думать. Хобот прятался концом за тканью плаща, закрывшего доспех командора. Рейнджер мотнул головой в сторону Морриса и пошел, не оглядываясь.
Дела оказались совсем плохи. Стив, судя по всему, подцепил заразу. Подхватил пусть и недавно, но ему хватило. Бледный, с темными сосудами на шее, метис качался из стороны в сторону, замирая и шепча.
Как? А, твою мать…
Правый сапог метиса, снизу, у рантов, распорот. Кровь уже запеклась. А дьявольскому семени кровь то же самое, что виски Моррису в хороший день. Залил – и пропал. Только пламя в крови. Так и тут.
Моррис прицелился Стиву в затылок. Марк остановил рейнджера, отвел ствол в сторону. Дуайт понимающе кивнул, дождавшись, пока священник откроет сумку. Солнце блеснуло на двух парах блестящих наручников. Серебро, символы Церкви по нему и сталь под ними. Стиву доведется умереть не здесь. И сдохнуть очень плохо.
Вместо пули затылку метиса достался приклад. Рисковать Дуайту не хотелось. Да и то, Стив пришел в себя раньше, чем ему застегнули наручники на лодыжках. Оказалось, что кстати. Вырваться Стиву было не суждено.
Марк умело воткнул меж оскаленных зубов металлическую выгнутую полоску, затянул на затылке ремни. Туча прошла большую часть пути, наваливалась серой тяжестью. Назад, к машине, они уже бежали, насколько позволяло тяжелое тело, рвущееся к темной взвеси за их спинами.
Стива бросили на пол, натянув сверху несколько прочных ремней, закрепили те по выемкам в бортах. Срез винтовки Морриса ткнул метиса над глазом. Стив попробовал рвануться к нему, не вышло. Опыта по доставке такого груза у злобного Морриса хватало. Дуайт этого не видел. Усевшись в башню, он развернул «браунинг» в сторону адской круговерти позади. Форт-Кросс неподалеку, но это не успокаивало.
Оптику на «Кугуаре» заменили недавно, но пустыня свое дело знала хорошо. Безжалостный песок уже оставил след на вручную ошлифованных линзах, попав между слоями бронестекла. Несколько раз Дуайт заметил что-то, промелькнувшее среди желто-серого буйства. Но стрелять не стал. Снаряды заканчивались. Предыдущая плановая остановка у ранчо Гейбла оказалась затратной. Трофеи, отрубленные и вылущенные из остатков стаи, сейчас перекатывались в ящиках по бортам броневика. Цену за них дадут хорошую, в этом Дуайт был уверен на сто процентов.
– Эй, padre! – Он глянул вниз. – Как там наш птенчик?
Марк появился в полукруге под сиденьем.
– Трепыхается. Никак не успокоится.
– Дотянем до форта?
– Конечно. Металл надежный, не разорвет.
Дуайт кивнул. Несколько совместных рейдов в компании этого командора придали уверенности услышанному. Марк не врал не только из-за каких-то там заповедей. Рейнджер по этому поводу никогда не обольщался. Хватило на его коротком веку всяких святош. И врущих, как пьяные ирландцы, только потому, что не могли по-другому. И лгущих из-за нужд Церкви и их самих. Некоторые так приукрашивали россказни, что Дуайту хотелось выбить им пару зубов. Порой и выбивал.
Марк оказался другим. Здесь, у Форт-Кросса, Форт-Найта и остальных фортов, врать невыгодно. Обманешь в мелочи и потеряешь в крупном. Не говоря про Зло.
Внизу завозился Моррис, донесся звук удара.
– Чертов ублюдок, мать твою! – Рейнджер выругался, словно в ответ донесся стук тяжелого по твердому. Моррис явно бил Стива по голове дубинкой, обмотав ее чем-то мягким. Ссориться с Марком, настоявшим на доставке заразившегося рейнджера в форт, было себе дороже.
– Эй, что у тебя там?
– Уже все нормально, – заросшая давно не бритой светлой щетиной физиономия оказалась перед глазами Дуайта. – Нервный какой-то достался, так и рвется.
– Смотри, не убей.
Дуайт вернулся к наблюдению, прижался к оптике. Башня поворачивалась как по маслу. Хотелось надеяться еще на пару месяцев такой работы. Загонять за свой счет машину в техцентр выходило накладно, а губернатор оплачивал всего два ремонта за год. Здесь, у пустыни.
Они выехали на основную магистраль, ведущую к дому. Если, конечно, считать, что это их дом.
Серо-желтая полоса, вырвавшись из окраин бури, тянулась вдаль, ныряя у горизонта за еле виднеющиеся горы. Дуайт прищурился, покрутил ручку приближения, в очередной раз стараясь рассмотреть что-то в той стороне. Хмыкнул, понимая бесполезность попытки. Ну, привычка, ничего не поделаешь. Башня крутанулась, уставившись стволом в сторону медленно оседающей тучи, оставленной позади. Он поднял маску на лоб. Броневик стар, но надежен, можно позволить себе немного слабости.
Платок, лежавший в нарукавном кармане, пах застарелым потом. Дуайт промокнул взмокшее лицо. Моррис не одобрял его тягу к чистоте, старательно насмехаясь над белыми кусками полотна, простеганного по краям. Ну и дьявол с ним, не его дело. Автомобиль тряхнуло, двигатель неожиданно и высоко взвыл.
– Хавьер, что там?
– Переехал мула. Караван побили, а когда – непонятно.
– Останавливайся!
– Зачем?
– Останавливайся! – каркнул командор. – Быстро!
Броневик дернулся в сторону, задрал нос, подняв вверх и ствол в башне. Хавьер решил не останавливаться прямо на дороге, заняв какую-никакую, но высоту. Дуайт не одернул Марка, отложив разговор на потом. Священник ему нравился, но командир патруля он, Дуайт. И указывать водителю… может только он. Но машина уже остановилась, и смысла в споре не было. Тем более, если на дороге кто-то разнес караван.
Башня еще раз прокрутилась. Дуайт внимательно осмотрелся. Движения никакого, кроме нескольких тряпок, носимых ветром взад-вперед. Из-за тел, придавивших к земле концы длинных лент. А вот это интересно! Пыль и песок еще не улеглись, но ткань-то явно зеленая. Странно, с каких-то пор здесь зелень – как красное для быка.
Он покрутил наводку, всматриваясь в покойников, лежавших по краю выщербленной дороги. Еще интереснее. Давненько такого не видел.
Караван на самом деле оказался караваном. Разве что без верблюдов, зато с колоритными погонщиками. Хотя Дуайт предполагал, и наверняка не зря, что парни в зеленых тюрбанах скорее выполняли другие функции. Особенно если судить по количеству оружия и боеприпасов. Хотя им оно и не помогло.
– Можно выходить, Дуайт? – Марк тронул его за щиколотку.
– Подождите немного, padre. – Башня двинулась, теперь куда медленнее. – Со смертью каждый из нас успеет встретиться. Не стоит торопиться.
Сетка прицела дернулась от лежащих тел в сторону повозок. Да, шли действительно с Восточного побережья. На борта больших двухосных рыдванов пошли доски с клеймом торгашей из «Оста», а те разгружались только на востоке.
– Выходим. Моррис!
– Да ну тебя, Дуайт!
– К орудию.
Моррис выругался, но сменил командира. Дуайт постучал пальцем по стеклу датчика. Стрелка качнулась, но нырнуть в красную зону даже не подумала. Дьяволово семя здесь если и было, то уже почти угасло. Это хорошо, без маски куда удобнее.
Люк «Кугуара» поднялся с легким шипеньем стравливаемого воздуха. Дуайт выпрыгнул, пошел в сторону останков. Под подошвами поскрипывало, порой чуть слышно чавкало. Марк вышел следом. Компания священника делала осмотр спокойнее. На что способен этот мрачный нелюдимый тип, экипаж патрульного броневика Седьмого рейнджерского уже знал.
Первый правоверный лежал в нескольких шагах от невысокого холма со стоящим «Кугуаром». Дуайт удобнее перехватил часть копья с перекладиной за острием. Вторую половину древка, сделанного из легкого и прочного металла, он прикрутил в несколько быстрых оборотов и зафиксировал кольцом-зажимом.
– Я готов.
Священник стоял настороже. Туча прошла неподалеку и вроде бы не зацепила останки торговцев, но мало ли?
Зачем перекладина за широким острием? Чтобы остановить того, в кого вошло копье. Штука простая, но действенная. В случае с зараженными оказывается очень даже не зря. Порой те выкидывают очень хитрые штуки. Потому Дуайт проверял первое тело издалека. Зачем лишний раз рисковать?
Сталь вошла в плоть легко, без препятствий. Дуайт напрягся, ожидая рывка в его сторону, белесых глаз, перекошенного в желании добраться до человеческого тепла оскала. Одна секунда, две, три…
– Идем, – сказал он и подошел к телу, присел рядом. Бояться не стоило, прямо посреди лба трупа темнело пулевое отверстие. – Черные братья, надо же.
– Орлеан? – Марк отодвинул в сторону зеленую, с бурыми разводами, ткань. Лицо с темной кожей казалось очень спокойным.
– Скорее всего, нет. Тампа, Флорида. Их общины остались там, мало где еще встретишь поклонников Мухаммеда. А что, padre, у тебя они не вызывают отвращения?
– Нет. – Марк закрыл глаза умершего. – Я священник, а не безумный псевдопророк, ни разу в жизни не читавший Священную книгу полностью. Все мы – стадо Господне, и Господь – пастырь наш. Хотя мне запрещается читать по таким, как он.
– Думаю, что ему сейчас наплевать. – Дуайт откинул в сторону полу длинной кожаной куртки. – Что у нас тут?
На поясе оказалось не так и много интересного. Сумка с инструментом по уходу за оружием, спички в отдельном кармашке и терка к ним, нож, хороший, но недорогой. Дополнительного оружия Дуайт не заметил. Умер человек от широкого и длинного разреза, развалившего горло, не иначе. Залил все вокруг кровью.
– Люди напали.
– Разве тут есть шайки, банды? – спросил Марк и покосился на рейнджера.
Дуайт скрипнул зубами. Святой отец явно не хотел задеть его лично, но у него получилось. До Форт-Кросса отсюда не так уж и далеко, а караван грабили, убивали людей у них под носом, и недавно. А за порядок здесь отвечает Седьмой рейнджерский. И в том числе сам Дуайт.
– Значит, появились, – буркнул он и встал. – Посмотрим остальных.
Чем больше Дуайт присматривался к бойне на дороге, тем меньше понимал что-либо. Странного оказалось куда больше, чем можно ожидать. От отсутствия гильз на земле с мертвыми, не сопротивлявшимися и аккуратно прирезанными, как индейки на День благодарения, Черными воинами, и до самого каравана. Семь повозок, выстроенных неровной цепочкой, отличались друг от друга, насколько это возможно. Если первые две стояли себе совершенно целые, то их товарок судьба не пожалела. Последней повозки практически не было. Груда разломанных досок, раскатившиеся колеса, клочья разодранного брезента, металлические дуги, торчавшие во все стороны из остатков стальной рамы.
– Кто такое мог бы сделать? – недоумевал священник. Не прекращая закрывать глаза мертвецам, он подошел к Дуайту. – Странно… Ведь это не взрыв. Нет ни одной обуглившейся доски.
– Да, padre, – кивнул рейнджер и перешагнул через толстяка в красиво вышитой накидке. – Как будто медведь поработал… или дорожный грейдер. Только ни следов лап не видно, ни отпечатков гусениц. А фургона нет.
Дуайт прошелся к самой уцелевшей повозке, аккуратному возку на четырех колесах с жестяными полосами по низу стенок, сколоченных из досок, выкрашенных в зеленый цвет. Возница сидел на своем сиденье и улыбался. Рейнджер подошел ближе, концом копья подняв широкополую шляпу из соломы. Сплюнул, понимая, что странного в истории стало еще больше. Юноше, почти мальчишке, разрезали щеки. От самых краешков рта и до ушей. Превратили лицо в гротескную улыбающуюся маску и оставили нож, воткнув его между ребрами.
Дуайт потрогал рукоять. Толстая, ладонью еле обхватишь, обвита шнурками.
– Дерьмо…
Марк остановился рядом. Потрогал нож, попытался выдернуть. Не получилось.
– Я заглянул в две соседние повозки.
– В них легкий беспорядок, а вот дальше внутренности у каждой выбрасывались?
– Да.
– Тяжело не заметить, padre. Живых вы тоже не заметили?
– Нет.
– Что-то или кого-то искали.
– Не нравится мне это, – протянул командор и приподнял стволом «упокойника» полу куртки убитого. – Надо сжечь и ехать дальше.
– Времени мало. – Дуайт кивнул на багровые искры, вспыхивающие внутри клубящихся туч, снова накатывающихся на людей. – Рисковать не хочется. Моррис, почему не у орудия?
Командор покосился за спину, но ничего не сказал.
Моррис, крутя в руках подобранный выгнутый кинжал-бебут с костяной рукоятью, подошел, кивнув на круговерть, идущую с Земли Дьявола.
– Пусто вокруг, времени мало, надо жечь… и ехать. Пришел помочь. Стив не вырвется.
Дуайт согласно кивнул, бросив взгляд на трупы. Решение, что у него, что у Морриса, правильное, пусть и опасное. Семена зла, приносимые из пустыни, делали все быстро. Почти два десятка «холодных весельчаков», вышедших на охоту после бури… это опасность.
– Командор…
– Да?
– Нам понадобится ваша помощь.
Священник наклонил голову, соглашаясь.
– Надеть маски!
Ветер рвал брезент, хрустел сломанными, но еще державшимися бортами повозок. Песок закручивался водоворотами, брызгал во все стороны, пытаясь пробиться через маски. Люди работали быстро, стараясь успеть. Стаскивали в одну кучу тела, бросали друг на друга. Хавьер, притащив с «Кугуара» бревно, бросал на него останки, рубил по-мясницки топором, взятым там же, из ящика на борту. Хрипло крякал через маску, старательно метя по шеям, для верности дробил кости ног и рук. Дуайт не спорил.
Месяц назад недожженные трупы добрались до ранчо Смитсонов. У некоторых не хватало голов, но помехой это не стало. Когда рейнджеры «чистили» место, Дуайту и Моррису удалось остановить жуткое чудо на обрубках рук и ног и с пастью аллигатора, выросшей на срезе шеи, только из-за невеликой скорости самого чуда.
Буря с Terra los Diablos накрыла половину неба, тянулась к людям жадными хоботами алого песка. Время поджимало. К хрусту костей под топором Хавьера добавился треск дерева. Моррис ударами сапог разваливал уцелевшие борта, решив не собирать разбросанные доски. Дуайт подтащил последнего, того самого молоденького парнишку, бросил к багровой куче. Хавьер замешкался, устало махнул топором. Лезвие со скрежетом застряло в черепе.
– А, iho da puta! – выругался мексиканец, уперся ногой в грудь трупа и потянул на себя.
С неба лениво, размазываясь полосами, повалило чертово семя. Умерший возница задрожал. Хавьер выругался еще раз и бросился к броневику. Командор, блеснув распятиями наплечников, отшвырнул его в сторону и протянул руку над зашевелившейся живой кучей.
– В машину, заводи! – рявкнул Дуайт и поднял винтовку, прикрывая священника.
Моррис встал справа, водя стволом по сторонам. Куча дрожала, перекатываясь волнами. Ветер выл, хлестал песчаными бичами по рейнджерам, наваливался на командора, поднявшего перед собой распятие.
– Твою же, сука, мать! – нервно пробормотал Моррис и выстрелил.
Пуля с хлюпаньем вошла внутрь жуткого, сросшегося из двух с половиной тел существа, явно пытающегося родить из изломанной спины подобие головы. Вреда выстрел почти не нанес. Брызнуло свернувшейся кровью и темным соком, клейко слепляющим тела, бурыми ошметками мяса и клочьями ткани. Крупные лохмотья, замерли в воздухе, удерживаемые блестящими нитями дьявольского семени. Чмокнуло, когда плоть чудовища втянулась назад. И все.
Командор свел ладони перед грудью, наклонил голову. В тусклом, еле-еле пробивающемся свете солнца почти не блестели кресты наплечников. Куча шевелилась. Тяжелое дьяволово семя сыпалось спокойно и ровно. Ветер продолжал визжать и выть, песок скрипел о борта заурчавшего броневика.
В глубине горы мертво-живой плоти, ходившей ходуном, хрустнуло. С треском, распрямляясь, вылезла длинная конечность с тремя суставами и огромной кистью. Вторая появилась чуть позже. Моррис выругался сильнее, закрутил головой. Хобот маски перегнулся, Моррис захрипел, быстро выпрямляя его. Дуайт прицелился в сторону шаривших по сторонам лап. Если командор не успеет, то…
Тот успел. Пламя, свернувшееся в клубок подобно новорожденному, плеснуло в ладонях. Загудело, липким языком жадно протянувшись к не желающей умирать плоти. Хватануло первого, второго, зашипело, треснув занявшейся одеждой и ломаными досками. Куча задергалась, захрипела, завыла. Дуайт выбрал спуск, поливая поднимающихся «весельчаков» свинцом. Надпиленные крестом «браунинги» впивались в тела, опрокидывали чадящие факелами порождения Дьявола. Рядом коротко кашляла винтовка Морриса.
– Отходим! – Командор, покачиваясь, вцепился в плечо Дуайта. Схватил копьецо, опершись на него. – Горят, но еще не скоро…
Что «не скоро», бросалось в глаза сразу. Куча, развалившись на несколько кучек поменьше, продолжала ползти в сторону людей. Несколько выпрямившихся фигур, полыхая на ходу, даже шли. Рейнджеры отходили, отстреливаясь.
Командор ввалился внутрь «Кугуара», сжавшись в комок, и отключился. Дуайт прыгнул к башне, подтянулся, нажал на педаль поворота. Пулемет загрохотал, разнося почти добравшихся «весельчаков», разметал перекатывающиеся кучи, где рождалась сатанинская не-жизнь.
– Контроль, капрал! – Командор шумно дышал, смотря на Дуайта снизу.
Ствол орудия мягко следил за полыхающим ожившим мясом. Секунда, две, три…
– Чисто. – Дуайт сплюнул. Тягучий комок потек по куртке. И ладно.
– Гони! – хрипло прокаркал Моррис, задраивая дверь. – Гони, таракан усатый!

Pt. 2: Burn, witch, burn!

Зажигать костры из ведьм – благо.
Определить ведьм просто – ищи среди женщин.
Которая любит блуд – первая кандидатка.
«Новый Тестамент», ст. «Зло». Преподобный Джосайа из Тако

Форт-Кросс смотрел на мир широкими раструбами огнеметов и хищными глазами автоматических пушек. Остров цивилизации посреди пустыни смерти, огрызок человечества, шарящий вокруг матовыми зрачками оптики.
Багровое солнце не желало уходить за острый горизонт. Раскаленный металл шипел, испаряя обеззараживающий раствор. Гудело пламя, бившее факелом из широкого раструба. Санитары-ассенизаторы, тяжелые и неповоротливые в плащах до земли, старательно очищали огнем вернувшийся из рейда «Кугуар». Дуайт жевал кусок жесткого вяленого мяса и терпеливо ждал конца процедуры.
Хавьер лениво переругивался с земляком Эрнандо, таким же черноусым cucaracho, высунувшимся в бойницу барбакана. Моррис дремал, привалившись к «ежу» перед воротами. Командора унесли внутрь форта сразу по прибытии. Вместе со Стивом Альмейдой. Разве что командор плавно покачивался на носилках, бережно поддерживаемых всеми свободными часовыми, а несчастного Стива проволокли прямо по песку и камням.
– Дуайт? – Моррис отрезал кусок табака, цыкнув, выплюнул разжеванный. – А Дуайт?
– Да.
– Что именно «да»?
– Пойдем потом к Баду, выпьем. И на шлюх одолжу, если комендант не выплатит премии.
– О’кей. С тобой иногда даже неинтересно.
– Радуйся. – Дуайт покатал на языке солоноватую массу. – Не мясо, а подошва. Угощаю стейком. Тебя тоже, ombre.
Хавьер довольно кивнул и показал Эрнандо средний палец. Эрнандо обиделся и бросил в механика кусок липкой, размочаленной зубами лакрицы. Хавьер решил не обижаться.
– Скоро? – Дуайт прищурился на старшего ассенизатора. Тот равнодушно блеснул линзами маски и отвернулся.
– Чтоб их… – Моррис потянулся. – Подустал я, Дуайт. А ты как?
Дуайт пожал плечами. Какая разница? Устал, не устал, наплевать. Сутки на гульбу, на женщин, на выпивку. Сутки – отоспаться. На третий день, отдохнул, не отдохнул, прыгай в броневик и вперед, по границе.
Моррис достал револьвер, прокрутил на пальце. Старший ассенизатор неодобрительно покосился. Блики закатывающегося солнца блестели на оставшемся хроме.
– Хватит, не дразни их. – Дуайт зевнул. – Быстрее бы уже.
– Капрал?
Старший ассенизатор оказался рядом. Дуайт приподнял край шляпы, вопросительно уставился на него.
– Профилактической обработки корпуса не производили?
Дуайт скорчил рожу.
– Доложу коменданту.
Дуайт кивнул, соглашаясь. За не проведенную во время рейда термическую обработку машины вычтут деньги. Но не такие, чтобы экипаж переживал. Лишняя остановка – лишние проблемы. Проще потерять несколько долларов, чем, скажем, половину руки.
– Открывай! – крикнул ассенизатор и подошел к сторожевой дверце у ворот. Остальная команда потянулась за ним.
Ворота заскрипели, откатываясь по рельсам. Хавьер запрыгнул в «Кугуар», завел машину. Дуайт и Моррис двинулись пешком. Броневик попетлял меж вкопанных балок, сваренных между собой, с фырканьем вкатился внутрь. Форт-Кросс встретил вернувшихся героев борьбы с исчадиями ада полным безразличием и перебранкой караульных.
– Дом, милый дом… – Моррис сплюнул коричневой табачной струей. – А я один хрен соскучился по этой дыре.
Броневик пылил по Центральной. Ставить машины следовало только в ангаре или на стоянке комендатуры. Если по инструкциям. Но Хавьер всякий раз находил повод загнать «Кугуар» в гараж на осмотр, а своего гаража у комендатуры не было. Сгорел как-то, новый не построили.
Дома в Форт-Кроссе сплошь невысокие, два, три этажа. Часть осталась от старого доброго времени до Бойни. Кирпичные, с железными крышами, вечными, покрытыми цинком. Хотя новых оказалось уже больше. Форт-Кросс привечал всех, постепенно превращаясь из небольшого городка в центр округа.
Хавьер дымил самокруткой, зажатой в уголке рта, мурлыкал под нос песенку про веселую поденщицу Кончиту. Моррис, забравшись в седло наводчика, крутил дополнительной оптикой, рассматривая девочек, густо высыпавших к вечеру на бульвар, и насвистывая «Крошку». Хотя бульваром Дуайт Центральную назвал бы только из жалости. Да и откуда взяться настоящему бульвару внутри форта, пусть и такого большого, как Форт-Кросс?
– Командир? – позвал Хавьер и остановился, пропуская одну из пяти закрытых упряжек, катающих парочки за деньги.
– А?
– Ты сейчас к коменданту пойдешь?
– Да. Подбрось меня к нему. Сами катите в гараж и не уходите никуда, пока не вернусь. Я заберу оплату за шкуры и прочее.
Хавьер довольно осклабился и газанул, испугав двух шлюх, тащивших под руки совсем уже пьяного ранчера. Ранчер горланил похабщину и радостно хватал девок за ляжки через разрезы платьев. Платья оказались примечательными. Вполне ясно, что скрывали они меньше, чем являли взгляду, для того и шились в «Салон дю Пари», принадлежавшем Лейбовичу. Но если судить по расцветке, «томный закат» и «персиковое утро», за время патруля в форт приходили караваны. Ранчеру платья на девках, девки в платьях и просто сами девки весьма нравились.
Дуайт хмыкнул, понимая бедолагу, круглый год горбатящегося на ранчо и регулярно седеющего во время дьявольского дождя или нападений. Понятно, что парень страх как доволен своей компанией. Отдых в городе, что и говорить.
«Кугуар» лихо скрипнул у большого патио комендатуры. Желтоватый пустынный камень из дальних каменоломен раскалился от солнца, парил жаром. Красная глиняная черепица поскрипывала под сухими порывами ветра. Стоявший у входа маршал скрипнул пылью на зубах и сплюнул. Маршалы рейнджеров не любили. Да и рейнджеры их не особо жаловали. Дуайт принял у Морриса два вьюка и двинулся внутрь.
Под крышей патио оказалось хорошо. К вечеру раскаленный воздух стал прохладнее, а здесь даже не ощущалось жаркое нетерпение пустыни. Маршал внутри покосился на кобуры Дуайта, но требовать сдать оружие не стал. Дуайт остановился и терпеливо ожидал записи в журнале.
– Что привез? – дежурный офицер, старый Бенки, ткнул носком рассохшегося сапога во вьюки. – Заразного ничего не притащил?
– Не знаю. Проверишь? – Дуайт отогнул верхний край одного, прорезиненного и доверху набитого различной ценной требухой.
– Тьфу! – Бенки поморщился. Тянуло из вьюка сильно. – Протухло же.
– Сойдет. – Дуайт расписался в журнале. – У себя?
– Босс? Да, не в духе.
– О’кей, спасибо, старина.
К Бенки рейнджеры относились немного по-другому. Бенки был своим . Да и куда податься лишившемуся ноги рейнджеру, если не в маршалы? Конечно, можно и в гробовщики, или мести улицы, но в помощниках коменданта все равно лучше.
Перед визитом к полковнику Дуайт завернул к приемщикам. Принимали сегодня девочки. Как и всегда, девочки были усталы, злы и прекрасны.
Джен, привычно сдувая рыжие пряди с левой щеки, изуродованной ударом хвоста ящера, выругалась, увидев Дуайта. Ева лишь вздохнула, со щелчком прикрепив к протезу необходимую для работы по требухе конечность. Волосы после встречи с кислотницей у нее отросли коротеньким седым ежиком. Рука не отросла.
– Ну и откуда тебя Козлоногий на ночь глядя принес? – поинтересовалась Ева и прикурила от спиртовки. Как всегда, элегантно и томно. – Вываливай на стол, будем смотреть.
– Твою мать, Оаху, что это? – Джен сплюнула в медный таз, практически до краев наполненный свернувшейся кровью. – Вы там кроликов отстреливали, что ли?
Дуайт виновато пожал плечами. Шкуры серых койотов годились только на половики. Так что и оплата будет только по убитым головам. Вся надежда оставалась на второй вьюк. Здесь, в морозильном царстве девочек, его вонь практически не ощущалась. У девочек воняло куда сильнее.
– И что же тут у нас? – пробормотала Ева и опустила на лоб маску с разнокалиберными окулярами. – Ого…
Дуайт отошел в сторону, отмахнувшись от дыма.
– Все не куришь, Оаху? – Джен пересчитала шкуры и закинула в угол. – Молодец, прямо настоящий мужчина.
– Техасский рейнджер, что уж там… – Ева подцепила изогнутым крюком, торчащим из протеза, первый кусок, распластала на столе. – Надо же… теннессийский паук. Откуда такая красота, Оаху?
– Он там не один, – буркнул Дуайт. – Напали на ферму у восточной границы. Трех мы уложили, еще несколько штук удрали.
– Вернутся. – Джен придержала щипцами уже разодранные края тушки. – Успели довезти, почти не разложились.
– Вернутся. – Дуайт кивнул. – И пойдут дальше. На ферме они убили всех, даже крыс.
– Понятно. – Ева с липким звуком выдрала несколько темных комков и отложила в лоток. – Давай других.
Джен глянула на появившуюся из вьюка хитиновую шишку, отрезанную от молодого смертоглава, и лязгнула по металлу стола дисковой пилой. Дуайт понимающе вздохнул и потянулся за длинным фартуком из промасленной кожи. Перчаток Джен не предложила.

Комендант форта, полковник Шепард, оказался у себя. Сидел в берлоге, несмотря на вечер, накатывающий все быстрее. Выдавали его несколько привычных мелочей: запах крепкого кофе, сигар и одеколона из-за приоткрытой двери. Дуайт остановился, раздумывая, снять шляпу или нет.
– Оаху, ты долго будешь там топтаться? – позвал полковник, который явно был не в духе. – Заходи.
В кабинете, как и обычно, горело сразу несколько ламп. Шепард не любил темноту. Как и многие здесь. Дуайт сел в кресло, не дожидаясь приглашения. Полковник молча смотрел на него, хмурился и жевал кончик сигары. Кофе не предложил, доказывая собственное плохое настроение. На выложенный лист от девочек покосился, но снова промолчал.
Доллары, звякнувшие в мешочке, Шепард пересчитывал крайне медленно. Звяк – один полновесный мексиканский серебряный «орел» лег на другой, звяк, следующий присоединился к собрату. Дуайт так же молча смотрел на три столбика, равномерно растущих на столе.
– Новая шляпа? – он кивнул на белый стетсон, висевший на рогах, приколоченных к стене.
– Подарок, – буркнул полковник, – от благодарных торговцев, проведенных группой Марти. От него хоть какая-то польза, не то что ваша банда бездельников и вымогателей.
– Мы ничего не вымогаем.
– А с меня?
Дуайт усмехнулся.
– Смешно? Ну-ну. – Полковник присмотрелся к Дуайту. – Ты себе еще больше лицо попортил?
Дуайт покачал головой.
– Вам кажется, босс.
– Да? А мне показалось, что под глазами вон тех полосок не было. Да и ладно. Держи, пересчитывай, штраф я уже учел. Хочешь сказать, броневик здесь?
– Нет.
– Чем-то недоволен, Оаху?
– Нет, босс, все хорошо.
Шепард кивнул. Отхлебнул кофе.
– Срань господня, что за день? Оаху, что вы нашли по дороге? Святоши злы и требуют отправки поисковой партии.
– Караван. Торговцы с Ист-Кост, мусульмане. Кто убил – непонятно. Что-то искали.
– Ясно… – Шепард постучал пальцами по пряжке ремня. – Откуда там еще остались мусульмане? Иди, Оаху. И не налакайтесь. Завтра может случиться сложный день. Давай, капрал, вали ко всем чертям. Или к Баду… неизвестно, что хуже. Дуайт?
Тот обернулся, поймав кожаный футляр с двумя сигарами.
– Поставил пять «орлов» на то, что ты закуришь.

«У Бада» радовало постоянство. Девочки, пусть и расстояние между фортами приличное, менялись, да. Но… но королевы оставались теми же. Пиво ждало всегда, как и прочая выпивка. Непрезентабельно, но Дуайта полностью устраивало. Большего не хотелось.
Моррис, тиская сисястую Мегги, сплошь покрытую конопушками по белому перламутру покачивающихся дрябловатых шаров, одновременно заливал в глотку долгожданную пинту темного. Моррис вообще предпочитал цветовые контрасты. Девочка белая до синевы? Значит, пьем черный портер. Красотка густо-шоколадного цвета (да, Моррис цветных любит только женского пола)? Значит, употребляем прозрачную «огненную воду» из кактуса. Или что там такое агава?
Дуайт сел на скрипнувший под ним стул, молча выцедил через зубы текилу. Веселье начиналось.
На узкой сцене в углу тренькали и бренчали залетные mariachos. Выцветшая серебряная канитель по рукавам и воротникам, затейливый узор из крестов, черепов и ангелов с мечами и благословениями по отворотам курточек. Переплетение гитарных узоров уплывало в плотный вязкий дым вперемежку с запахами. «У Бада» благоухало салуном, страшными в легкости деньгами, притаившейся до времени кровью и сгорающей в грехах жизнью. Рейнджеры, ранчеры и диггеры, караванщики и шлюхи, бродяги без роду и племени – всех понемногу и каждого по чуть-чуть. Святошам здесь не место.
Дуайт спихнул с соседнего стула вусмерть пьяного копателя, подвинул стул к себе и положил на него ноги. Стало хорошо. Текила мягко растекалась внутри живота, чуть несло сладковатым дымком из тени под балконом, приятно тянуло прожаренным стейком с кухни. Капрал почесал щеку, натертую маской и песком, наклонил бутылку. Выпивка мягко и благородно потекла по стенке мутного стакана.
– Ай, Моррис, больно! – завопила Мегги, заправляя в лиф корсета вывалившуюся прелесть. Правую. – Сволочь!
Моррис проследил розовый неровный овал, скрывшийся за застиранными кружевами, и ущипнул еще раз. Мегги взвизгнула, но уходить и не подумала. Дуайт отхлебнул из стакана, скривив губы. Мегги ему не нравилась. Любая шлюха продажна, но эта вдобавок жутко жадная. Терпит от Морриса любые выходки и вытягивает из него все серебро, что может. Что поделать? Моррис любит шлюх. А шлюхи отвечают ему взаимностью.
– Сержант?
Голосу командора, раздавшемуся над ухом, Дуайт не удивился. Покосился на длинную темную хламиду, пересеченную поясом с револьверами. Убрал ноги со стула и приглашающе кивнул.
– Спасибо. – Марк сел и покосился на заткнувшуюся Мегги. – А давно ли ты была у святого причастия, блудница?
Конопушки на разом побледневшей коже выступили еще сильнее. Мегги подобралась и порскнула в сторону. Моррис вздохнул, но за ней не пошел.
– Чему обязаны? – спросил Дуайт и кивнул на бутыль.
Командор покачал головой, поискал глазами официанта. При виде подскочившей Мойры вздохнул, но интересоваться хождением и причащением не стал.
Мойра, кося дикими индейскими глазами, выдула пузырь жевательной резинки, одновременно подтянув чулок и наклонившись к священнику. Марк, еще раз вздохнув, чуть отодвинулся, явно не желая коснуться ухом выреза. Вырез у Мойры шел от ключиц и до паха.
– Кофе в вашем вертепе есть?
Еще один пузырь лопнул с оглушительным щелчком.
– Э-э-э, падре…
Марк нахмурился.
– Святой отец, простите… – Дуайт умилился, глядя на сморщившийся лисий нос Мойры. Она на самом деле старалась выглядеть серьезной. – Есть, святой отец. По-арабски, обычный и ирландский.
Командор прикоснулся к кресту, скрепляющему жесткий воротничок.
– Ирландский, дочь моя. И, пожалуйста, настоящий ирландский.
Жвачка снова щелкнула, липкой розовой паутинкой пристав к длинным припухшим губам. Мойра кивнула, безрезультатно попробовала качнуть отсутствующими прелестями, продемонстрировала новую тату на худой ляжке и испарилась. Дуайт не выдержал, прикрылся ладонью, закашлявшись от смеха.
– Думаю, что отец небесный не рассердится на меня. – Марк усмехнулся в ответ. – Думаю, что даже эту девицу можно попытаться спасти и вытянуть из греховной пучины. Лишь бы это желание не оказалось искушением… Хороша, греховодница.
Моррис тоже не выдержал, глядя на мелькающий у стойки тощий зад Мойры, обтянутый короткой юбчонкой. Его хохот скрыл новый перезвон гитар.
– Так чему обязаны, отец?
Дуайт наклонился. Достал из внутреннего кармана куртки футляр, протянул сигару Марку. Тот не стал отказываться. Вторая ушла в пользу Морриса.
– Хотел сказать спасибо и заплатить за вашу выпивку, парни. – Командор постучал по пузатой бутылке. – И поговорить.
Дуайт взял зубочистку и принялся мочалить ее с одного конца. Глядя на довольно дымящего Морриса, сразу захотелось курить. Марк дождался смоляного, пахнувшего виски кофе и ухода Мойры. Правда, в этот раз он уже не отрывался от вихляющей из стороны в сторону задницы.
– Помните караван? – наконец спросил командор, помрачнев.
– И? – Моррис хрустнул ногтями в щетине, превращающейся в бородку.
Дуайт молчал, ждал.
– Я говорил сегодня с епископом Кристофом. – Марк залпом выпил свой кофе. Не поморщившись. Виски, если судить по запаху, в нем булькало не меньше трети немалой чашки. – На границе с Орлеаном была заварушка, скорее всего, из-за чего-то важного.
– Караван все-таки шел оттуда?
Дуайт представлял себе, кто есть кто в лоне Церкви. Епископ Кристоф для Марка был тем же, кем полковник Шепард для Дуайта.
– Да. И в нем везли что-то важное. Там побывали дети Козлоногого. Два следопыта командории прошли по пути, дойдя до глубокой пустыни.
– Они никогда не заходили так далеко. – Дуайт с хрустом разгрыз зубочистку и потянулся за следующей. – Никогда.
Марк промолчал. Покатал в руках пустой стакан, принесенный Мойрой. Но к бутылке так и не потянулся.
– Сегодня в форт зашло много людей с восточного шоссе. – Командор нахмурился. – Я боюсь…
– Не верю. – Моррис ухмыльнулся. Своей знаменитой мерзкой ухмылкой. – Ты, святой отец, ничего и никого не боишься.
– Никого? Да, тут ты в чем-то прав. А вот если бояться не кого-то, а чего-то, то тут ты ошибаешься, сын мой.
– А, ладно. Вы тут поговорите, попугайте друг друга… – Моррис встал, скрипнув кожей новехонькой куртки, купленной этим вечером. – Завтра может не наступить, так что пойду предамся греху. А то и замаливать нечего будет.
Марк ничего не сказал, лишь улыбнулся. Дуайт даже оказался доволен. Без Морриса беседа могла сложиться лучше. Чутью своему он доверял, а командор на самом деле чего-то опасался.
– Что-то еще?
Марк отложил сигару.
– Да. Мне потребуется твоя помощь, капрал.
– В чем?
– Чуть позже нам с тобой предстоит прогуляться по форту.
Дуайт кивнул, отставляя почти полный стакан.
– Поговорить. – Марк усмехнулся. – Более пока ничего.
Веселье вокруг расходилось все больше. Удалые парни в серебре и с гитарами разыгрались не на шутку, к ним присоединился тапер. Перед сценой вовсю отплясывали подпившие пары, шлюхи вертели задами и махали ножками, изображая что-то вроде канкана. Командор усмехнулся, глядя на совсем уж непотребный вид некоторых.
– Тяжело без таких вот миз? – поинтересовался Дуайт.
– Кому?
– Тебе, святой отец.
Марк выпустил несколько лихих табачных колец.
– Дьявол искушает служителей церкви постоянно. Но… Господь милосердный дает мне силу.
Дуайт кивнул. Дает…

Мидлтон казался захолустным городишкой. Да он и был таким. Три улицы, пять десятков домов. Частокол из бревен, чахлый, заваливающийся, обсиженный воронами. Рейнджеры, завидев его, захохотали, потом перестали. Шары, издали казавшиеся вороньими гнездами, оказались головами. Детскими, женскими. Все лица были белыми. Все, до единого.
Дуайт, заезжавший одним из первых, почесал щеку через маску. Вернее, попробовал почесать. Кожа зудела после последней татуировки, хорошо, что перестала болеть. Рядом нервно кашлянул Паркс.
– А? – Дуайт покосился на него.
– Не нравится мне этот хренов городишко. – Паркс явно нервничал, дергался, крутил головой по сторонам. – Хренов городок.
Отвечать Дуайт не стал. Городок не из приятных, это точно.
Ворота нараспашку. Караульный-метис, тощий тип с желтоватой нездоровой кожей, стоял у столба, опираясь на длинный барабанный карабин. Глаза мутные, больные. Взгляд метался по сторонам. Первая машина, легкий разведывательный багги, затормозила, окутавшись песком. Броневики вставали, ворча двигателями. Дуайт поднялся, наблюдая.
Рейнджер толкнул караульного, выбив карабин и ловко его поймав. Желторожий качнулся, начиная падать. Момент, когда он рванулся к одному из «песчаных братьев», уловили сразу несколько человек. И несколько стволов, нацеленных на караульного. Застать врасплох человека, ждущего неприятностей, можно. Но не часто. Желторожему жителю Мидлтона не повезло.
Стрелять в него никто не стал, пусть звук моторов в городке слышали явно не одни уши. Рейнджер ушел в сторону, подсек подножкой и ударил прикладом карабина его бывшего владельца. Затылок треснул, вминаясь, и зараженный дьявольским злом погиб, разок дернувшись и не издав ни звука.
– Три машины направо, три налево. Отряд Маккарти – ко вторым воротам вдоль частокола. – «Уоки-токи», собранные одна из трех, хрипели, но голос Шепарда не искажали. Тогда Шепард был еще майором. – Остальные – двигаемся к площади.
Броневики дружно рыкнули, не жалея топлива. Да, тогда топлива хватало. Как и броневиков. Отряд покатился по главной улочке, в сторону небольшого собора, построенного перед Великой войной потомками основателей. Крест, венчающий шпиль, издалека показался странным. Вблизи странность пропала.
Отца Мэттью, недавно рукоположенного служить в Мидлтоне, раздели, выпотрошили и примотали к кресту его же собственными кишками. Символ на груди, вырезанный грубо и жестоко, Дуайт не узнал. Да и какая разница?
– Твою мать… – Шепард выругался, потом выругался еще, куда забористее, а пронять его удавалось не часто. И рыкнул: – Аутодафе.
Моррис, тогда еще постоянно гладко выбритый, без шрама поперек глаза, хотя и со всеми остальными, но с обоими ушами, выдохнул. Дуайт очень сильно хотел сплюнуть, но в маске это было проблемой.
Аутодафе.
Толпа, застывшая на площади, сидя на корточках и стоя на коленях, шевелилась общей массой, шептала накатывающими песчаными волнами, покачивалась единым серым пятном. Еле слышно скрипели за спинами открываемые двери. Те жители, что не поддались дьяволу, что не заразились адским семенем с Terra los Diablos, закономерно хотели избежать грядущего. Но поздно.
Дуайт не осуждал их. Струсили, не попытались противостоять безумцам? Сильных духом куда меньше сильных телом. Но расплата для всех жителей Мидлтона будет одинаковой. Огонь исцелит даже самые малые признаки заразы и покажет пример прочим. Осталось лишь взять ведьму, что не пряталась от них.
Высокая сухая женщина в разлетающихся под ветром остатках просторного белого платья стояла в самом центре толпы. Стояла, не отводя черных, таких же, как ее эбеновая кожа, блестящих глаз от рейнджеров, строящихся на площади. Дуайт удивился. Три ранее проведенных аутодафе обычно сразу начинались с беснований и проявления демонической сущности.
– Вторые номера закрывают тыл. – Шепард, блестя скрещенными клинками кокарды на неизменной шляпе, поправил маску, удобную, старую, из резины и с вечным шлангом, уходящим к баллону. – Осторожно, парни. Эти гребаные цветные опасны.
Опасны? Да ладно, босс. Дуайт покачал головой, поднял винтовку, выбирая первую цель. Звякнула цепь, опоясывающая командора Эверетта, ехавшего с Шепардом. Рейнджеры, поскрипывая амуницией, замерли, ожидая начала. Если священник идет в бой первым – жди большой беды.
Ведьма усмехнулась. Чертовка просто взяла и усмехнулась, блеснув удивительно белыми и ровными зубами, и серая грязная стая вокруг нее зашевелилась, разворачиваясь к «пустынным братьям». Два десятка предохранителей одновременно хрустнули звуком ломающихся костей. Моррис, прикрывая спину Дуайта, что-то глухо пробубнил. Уловить можно было только знакомых «долбаных цветных» и прочих «гребаных ублюдков». Дуайт расставил ноги, прижимая винтовку к плечу.
Позади что-то громко скрипнуло.
– Срань господня… – Дуайт не стал оглядываться, хотя прорвавшийся через кожу маски крик заставил его вздрогнуть. – Дева Мария!
Свора ведьмы двинулась вперед. Поскакала, покатилась, попрыгала. Блестящие бессмысленные глаза, раскрытые жадные рты, растопыренные острые пальцы. Вперед, вперед, на людей, жри-рви-ломай-убивай!
Загрохотали винтовки, раскатисто ухнули несколько карабинов, выпуская подружек на свободу. А вот и пулеметы зарокотали за спинами, поливая что-то, ворочающееся в трещащих и грохочущих домах. Но Дуайту стало не до того.
Командор Эверетт, высокий, сильный, в бьющемся на ветру плаще с красной каймой, застыл. Наверняка, если бы мог, он бы кричал. Твердокаменная земля площади, взорванная изнутри, еще оседала густым облаком пыли. Разодрав почву, жирно поблескивая багровым соком, командора оплели толстые мускулистые щупальца. Охватили, крепко перекрутив, пережав шею, не давая пошевелиться.
Ближайшая тройка рейнджеров бросилась на выручку. В воздух поднялось еще одно облако пыли, оставшейся от разлетевшейся земли. Крик прорвался через маски, взмыл вверх звериным воем, режущим слух. В провале, поймавшем «братьев», переливались жирными кольцами, кишмя кишели алые огромные личинки. Густо облепив людей, они вгрызались в толстую выделанную кожу, в жесткие брезентовые ремни, в плоть, в глаза, во внутренности.
Ведьма все так же улыбалась, не двигаясь с места, лишь блестела зубами.
Толпа оказалась совсем рядом, вереща и воя.
Сзади скрежетало, пулеметы рокотали, захлебываясь.
Дуайт выбрал первую цель: худого старика, голенастого, с диким визгом несшегося к нему, скаля остатки гнилых зубов. Все одержимые, раздери их Козлоногий Джек, всегда одинаковы. Разница только в том, стали они такими до или после смерти. Дуайту не повезло, дед явно был жив. Вот и скакал козлом, наплевав на анатомию и физические законы.
Винтовка, старая добрая Browning BAR 2000, она же «упокойник», прервала траекторию его полета. Сбила в прыжке, пройдясь в двух местах и ласково чмокнув. Чпок! Левое плечо разлетелось алыми брызгами и кусками цвета слоновой кости. Чпок! Череп последовал за плечом, добавив к ало-белой палитре шматки окровавленного серого студня. Дуайт занялся следующими.
Выстрелы грохотали, сливаясь в монотонный гул. Шепард орал неразборчиво, перемежая команды отборной руганью. Серая ободранная толпа тянулась к «песчаным братьям», жаждала сладкой человечины и еще более сладких человеческих душ. Командор наливался багровым, потихоньку опускаясь на колени. Личинки в яме перекатывались волнами, сильнее подергиваясь от конвульсий заживо съедаемых рейнджеров. Сзади приближался скрежет. Затих один пулемет.
Ведьма двинулась к броневикам. Солнце ослепительно блеснуло на верхней кромке креста, залив золотом несчастного мертвого священника.
Дуайт пинком отправил ближайшего одержимого в сторону, последними патронами прошелся по следующим. Перезарядиться он не успевал. Морриса сзади не было, щелчки его «шарпа» раздавались слишком далеко. Ну, значит, Моррису есть чем заняться. Это хорошо, скучающий напарник – тот еще сукин сын и говнюк.
Белое платье ведьмы приближалось. Она шла к священнику, отрезанному от своих. Ее лица Дуайт не видел, но, срань господня, он верил в улыбку на нем. В торжествующий оскал победительницы.
За спину Дуайт не переживал. Спину ему прикрывал стальной бок «Кугуара». А на флангах парни пока еще стреляли.
Крепкая девчонка-мулатка с серым от пыли лицом вынырнула перед ним. Зрачки ее полностью закрыли радужку, белки, казалось, лопались от давления проступивших кровяных переплетений. Эта покрылась дьявольским семенем, будучи мертвой. Горла у нее практически не осталось. Дуайт ушел в сторону. Гулко рассекла воздух дедовская палица мере . Треснуло, брызнуло и отлетело, чуть взмахнув роскошным, когда-то кудрявым скальпом. И, не удержавшись, под маской заорал и взвыл не хуже нападавших, высунув язык.
В-а-а-а!!!
Дуайт Оаху, сын, внук, правнук и потомок всех своих предков-арики, начал очередной перу-перу . Танец перед боем, танец, наводящий ужас на врага, пляску смерти, переходящую в саму смерть.
Ка-м-а-тэ-э-э!!!
Новый сукин сын, желавший его крови и несшийся с левой стороны, хрипло рыкнул, протянув руки. Хрустнуло, и обе кисти, крепкие кисти поденного рабочего, ставшего отродьем дьявола, отлетели в сторону. Тесак Дуайт любил чуть меньше любимой череподробилки из железного дерева, но ухаживал так же серьезно. И точил постоянно.
Мере ударила снизу, раздробив лицо неуклюжего подростка, одетого только в драные синие шорты, отбросила назад, сбив с ног старуху вовсе без одежды, но с болтающимися между сухими мешочками грудей детскими ручками. Тесак наполовину отрубил голову еще одной девчонке, возможно, когда-то дружившей с первой. Головка, даже сейчас милая, повисла набок, как только сухо лопнули позвонки. Тело, запутавшись в длинных штанинах, завалилось в сторону, не оставляя попыток схватить рейнджера вытянувшимися пальцами с длиннющими черными когтями.
Дуайт всадил тесак в затылок старухи, развалив череп до самого носа. Палица яростно взвыла, разрубая воздух и висок бывшего чифа , одного из трех законников Милтона. Рухнув, тот толкнул на Дуайта высокого пучеглазого мексиканца, скалившего редкие зубы через густые усы. Половину лица мексиканец уже потерял, но адское семя расплавило ее, превратив в запекшийся на костре сыр с потеками. Тесак вошел точно под ребра, протыкая тугой мускулистый мешок, гонявший отравленную черную кровь.
Удар отдался в руку, упруго спружинил в мышцы, даря радость боя и победы. Дуайт закусил нагубник шланга, не замечая, что грызет его, воя в восторге схватки. Кровь стучала в висках, била барабанами, заводила ритмом. Все сильнее хотелось сорвать маску. Маска мешала.
В-а-а-а!!!
Мешала насладиться. Почувствовать кровь врага на лице. Ощутить его смерть. Вдохнуть запах боя, густой и сладкий, резкий и тяжелый запах. Мешала…
Справа вынырнула оскаленная рожа, мало похожая на человеческую. Дуайт ударил локтем, прикрытым щитком, ударил, вминая плоский нос внутрь черепа, отмахнувшись тесаком от никак не желающей умирать полуобезглавленной девки. Нечеловеческая рожа вспухла свежей прорехой, брызнула жижей…
В девчонку влепил очередь подскочивший Вальехо, прикрыл Дуайта, отходящего к броневику. Идти оказалось неблизко, целых пять-шесть шагов. Глядя на никак не заканчивающуюся волну, напиравшую на рейнджеров, Дуайт вздрогнул, понимая, что снова сорвался в амок.
Он оглянулся, услышав не просто скрежет и треск, нет. За спиной нарастал густой басовитый шелест. Раздвигая остатки домов, вспучивая землю, к отряду тянулись, подрагивая и вцепляясь сразу в нескольких братьев, те самые мускулистые, оголенные до красного мяса щупальца.
Ведьма уже почти добралась до командора, тонущего в медленно, явно по ее приказу сжимающихся живых побегах. Уже не улыбаясь, ощерившись в дикой ухмылке, протянула она руку к кресту на ближайшем наплечнике. Командор, багровый и задыхающийся, повернул к ней лицо и изогнул губы в ответной гримасе. Дуайт, увидев замерцавший вокруг него воздух, не успел удивиться.
Кожу маски неожиданно стянуло, щеки и нос защипало морозом. Дуайт отшатнулся к броне, гудящей и покрывающейся разбегающимися ледяными цветами. Воздух вокруг затвердел, брызнув мириадами сверкающих кристаллов. Ветер пришел чуть позже. Собирая алмазное крошево в сотни и тысячи лезвий, резко качнул их к разворачивающимся красным клубкам мертвой живой плоти, бушевавшим на остатках городишка Мидлтон.
Ведьма закричала, разом посерев, протянула руки к чудовищному клубку, призванному убить отряд людишек, посмевших мешать ей. И не успела ничего сделать.
Прозрачные клинки входили в перекатывающуюся плоть, рассекали ее на тысячи тонких пластинок, кромсали, резали и убивали. И тут же пропадали, растворяясь в бьющих фонтанах густой черной жижи. Но свое дело они сделали. Чудовище умерло. Вместе с ним умер и командор, превратившись в мумию, иссушенную мощью Господа, текшей через него.
Башни броневиков, лязгая, развернулись, уставились стволами на остатки серой толпы. Ярость протекала через стволы, превратившись в хлещущий ураган свинца.
Ведьме уйти не дали. Моррис, чертов сукин сын, перебил ей колени двумя выстрелами из «шарпа».
– Дуайт? – Шепард подошел к нему, когда помеченных дождем из адского семени жителей, что прятались по подвалам несколько дней, пригнали на площадь.
– Да, босс.
Он уже знал, что услышит. Куда больше его занимала сама площадь, покрытая быстро разлагающимися телами. Козлоногий не жалеет своего племени, когда оно подыхает.
– Говорят, сынок, ты снова сорвался?
Шепард заправил руки за пояс и выпятил красивую серебряную бляху, покачиваясь на каблуках. Чертов сукин франт. Народ Мидлтона, его жалкие остатки, уже поняли, что их ждет, и завопили. А этому любителю шляп наплевать. Хотя и ему, Дуайту, тоже не особо переживалось за чужие жизни. Закон во времена Бойни жесток. Но это закон.
– Сорвался. Оштрафуешь?
– Нет… – покачал головой Шепард. Маска потешно качнула в такт хоботом. – Отправлю в командорию. На покаяние. Глядишь, тебя, сраного психа, там вылечат.
Дуайт пожал плечами. Насрать. Командория так командория.
– Умница, сукин ты сын.
Шепард явно собирался сплюнуть Дуайту под ноги. Но маска, маска…
– Босс…
Дуайт посмотрел на Морриса, пинками гнавшего к доскам, сваленным грудой, совсем молоденькую девчонку. Та плакала и не расставалась с узлом. Возможно, узел чуть дергался и попискивал. Сраный узел со сраным плачущим бельем. Дуайту очень хотелось еще раз завыть и уйти к предкам, ждущим его на красивой белой лодке, исполняя последнюю хаку , окрашенную в алое. Но… но…
– Что «босс»?
– Я не знал своей матери. Меня растил дед.
– И?
– И ничего. Мне пора закончить нашу работу.
Некоторые любили аутодафе. Некоторые любили любить жертв аутодафе. Дуайт не любил ни того, ни другого. Тогда Моррис еще спорил с ним по этому поводу. Тогда, в Мидлтоне, они поспорили в последний раз. После того, как Дуайт подошел и прострелил голову молоденькой девчонке и, не глядя, свернул шею пищащему свертку с бельем.
А вот костер для ведьмы и остальных, тех, кто вовремя не донес, кто побоялся гнать в форт, увидев первые семена зла, этот костер Дуайт подпалил с огромным удовольствием.
Полыхая и визжа от боли, ведьма успела проорать проклятие каждому из них. Они не отличались оригинальностью и обещали всем и каждому скорую и жуткую смерть.
Многие и впрямь померли довольно скоро. Но для рейнджеров это и без проклятия не редкость. Каждый раз, зачищая очередную ферму, ранчо, городишко, Дуайт вспоминал несколько вещей.
Силу Господню, убившую и тварей, и командора.
Полыхающую ведьму и ее сиськи, такие красивые до момента, пока огонь не добрался до них.
И молоденькую девчонку со сраным пищащим свертком белья.

Antem (The Unforgieven-I) 
Сок винограда – кровь Господня. Хлеб – плоть Его. Если же причастие на вкус отдает мясом… То здесь что-то не так. 
Дуайт не верил в христианского Бога. Вернее, верил, понимая, что он есть. Но говорил не с Ним. С Ним говорить Дуайту было не о чем. Это стало проблемой давно. 
Мир вокруг Дуайта жил под сенью Креста. Символ веры павшей страны, ставший сейчас вездесущим. Кресты, кресты, кресты… 
Блестели металлом на церквях, чернели потемневшим деревом на часовнях, серели выцветшим камнем на надгробьях. На головках пуль, вырезанные чем-нибудь острым. На клинках и лезвиях, выбитые мастером-гравировщиком. Даже на подтяжках чулок у некоторых шлюх, блестевшие поддельными камнями или отливающие светлым отблеском настоящего серебра. Крохотным же золотым крестам, ритмично скользящим между мокрыми от пота грудями веселых девочек, Дуайт даже не удивлялся. 
– Во имя Господа нашего, да… 
Да укрепит Он руки мои, одинаково легко рубящие головы детей зла и тех, кто может оказаться заражен. 
Да даст Он меткости глазам моим, смотрящим через прицел на порождение дьявола или на одинокого путника, прошедшего через земли Козлоногого. 
Да… 
Этих «да» хватало. 
Жесток ли христианский Бог? Или, скорее, Его слуги? Дуайт не думал об этом. Мир вокруг, мир во время Бойни не добрый. И всепрощения ждать не стоит. Его просто не может быть. 
Песок хрустел под подошвами. Хрустел остывшим дьяволовым семенем, опаленными костями, расплавившимся стеклом. Догорало ранчо, ревели коровы в загоне. Те, что еще оставались коровами. 
– Эй, как тебя! – Сержант, не глядя назад, дернул рукой. – Ко мне! 
Юнец, недавно прибывший в Анклав, подошел. Споро, не отнять, но и не скакнул козлом, как большинство новобранцев. Сержант решил проверить мембраны маски после аутодафе. Вдруг голос стал проходить хуже? 
– Проверь животных. Подожги постройки и возвращайся. 
Тот кивнул, двинувшись к распахнутым створкам. 
Дело было давно. Сержанта звали Шепардом, а не торопившийся горделивый молокосос… Дуайт вспоминал самого себя с усмешкой. 
Идти нормально не получалось. Хотя Дуайт прекрасно понимал: это вопрос времени и привычки. Униформа «пустынных братьев» – штука не самая удобная. Кожа, толстая, не каждым ножом пробьешь, еще кожа и снова кожа. Куртка с полами по колено, с высоким воротником, с наплечными, нагрудными и налокотными вставками. Кожаные перчатки с крагами до локтей. Кожаные брюки с наколенниками, высокие сапоги. Кожаные ремни с подсумками, карманами и кобурами. Кожаная дыхательная маска с каучуковым шлангом, тянущимся к баллону с дыхательной смесью на пояснице. Дуайт тогда еще не привык к ней, двигался неумело, спотыкаясь. 
Тяжелый «упокоитель» добавлял усталости, оттягивал мышцы плеч и рук. Смотреть через стекла маски получалось не очень хорошо. Дуайт подошел к загону. Присмотрелся к облепленному мухами обрубку под ногами. Наподдал ногой по чьей-то обглоданной голове, отправив ее внутрь. 
Шепард, незаметно подошедший сзади, только одобрительно хмыкнул, кивнув Бэнки на юнца. Бэнки кивнул в ответ, мысль молокососа показалась верной. Но подачу горючки в огнемет все же открыл. Над грибком набалдашника потянулась жирная струйка дыма. 
Голова влетела внутрь, и на нее тут же кто-то накинулся. Дуайт поднял винтовку и шагнул вперед. Стрелять пришлось сразу. 
Судя по остаткам одежды, раньше тварь была поденщиком. Порванные грубые брюки, остатки светлой рубахи из дешевого полотна с Ист-Кост. Кожи и плоти на щеках и нижней челюсти практически не осталось. Правда, зубы если и выросли, то не сильно. Но и такими в голову он вгрызся прилично, успев снять остатки закоптившегося скальпа. Почему не бросился на Дуайта сразу? Потому что ног ему Козлоногий не подарил. Превратил их в жалкое подобие ящериных лап, не больше. 
«Упокоитель» грохнул куда громче треска разлетающегося черепа. Дуайт пошел дальше, на всякий случай прострелив поденщику и плечевые суставы. 
Первые стойла пустовали. Дальше Дуайту пришлось стрелять. 
Четырехглазая корова, тряся мордой, потянулась к нему с натужным мычанием. Потянулась размочаленными и рвущимися губами, выпускающими кривые и на глазах толстеющие зубы. Потянулась, щелкая позвонками удлиняющейся шеи с пульсирующими красными наростами. Потянулась. 
«Упокоитель» грохнул во второй раз за минуту, отправляя дорогую в прошлом «голландку» в край без утренних и вечерних доек. 
В следующих стойлах задерживаться не пришлось. На спуск, еще раз на спуск и снова на спуск. Магазин «упокоителя» вмещает двадцать пять головастых убойных «браунингов», менять не стоит. Стоит хорошо стрелять. 
В конце Дуайту пришлось остановиться. И даже захотелось стащить маску и броситься в угол, так сильно попросил об этом желудок. Но Дуайт справился. 
Она, кто знает, могла быть и красивой. Его самая первая ведьма. Ей оказалось не так и много лет, от силы тридцать. Полуголая миз с рыжими волосами, с соломинками, налипшими от большой охапки, под которой она пыталась согреться. С кровавыми разводами поверх затейливых дьявольских знаков, идущих вдоль острого позвоночника. Она пряталась в тени у стены, косилась на него через плечо. Длинная ржавая цепь прочно держалась за толстые браслеты на руках, уже покрывшиеся хлопьями коррозии. Железу не всегда под силу удержать прислужницу Зла. 
– Встань. – Дуайт положил ствол на створку стойла. – Повернись ко мне лицом. 
Она встала. Повернулась, попытавшись сплюнуть. Медные удила, притянутые к затылку ремешком, не дали. Слюна, розовая и блестящая, упала на шею, поползла вниз. К бледному, еле различимому розовому овалу на белой не так давно груди. Потом, спустя много времени, целых две недели, Дуайт познакомился с Элли, старожилкой девочек Бада. И после знакомства с ней уяснил про особенную бледность некоторых мест у рыжих. 
Когда на ведьму нацепили ошейник, кто-то заботливый вкрутил шипы в его внутреннюю сторону. Шевелить шеей она не могла. Засохшие и свежие потеки сделали ее пострашнее твари на входе. 
Дуайт покосился на лежавшее рядом с ней тело в белом платье невесты. Ее не запятнала грязь. Не дали носилки, стоящие на аккуратно напиленных чурбачках и пестрое одеяло, накинутое сверху. Поверх одеяла, притянутый тусклой серебряной цепочкой, блестел лаком свежевыструганный большой крест. Это было верно. Но кто из домашних смог отрезать девочке голову, чтобы пришить обратно грубыми толстыми нитками? 
– Ты ее убила? 
Ведьма кивнула. Дуайт старался не смотреть в ее глаза. Те затягивали. Бирюзовые омуты, блестевшие все сильнее, не позволяли отворачиваться. Позади хрустнула доска настила. Шепард с любопытством перегнулся через дверцу, глянул на невесту. 
– И долго ждать собирался, молокосос? Вот дочка Смитсона, погибшая первой. Вот Эва Ланг, жена ее старшего брата, уморившая скотину и призвавшая демонов себе на помощь. Так, красотка? 
Ведьма ощерилась. Наплевав на врезавшиеся в рот удила, разодрав его еще больше, ощерилась. 
– Бэнки, не дай ей умереть быстро. – Шепард потянул Дуайта за воротник. – А тебе наказание придумаю в форте. А, да. 
«Кольт» сержанта два раза грохнул, пробив ведьме колени. Та завыла, завизжала все выше и выше. Бэнки пинком отогнал Дуайта, выпуская наружу дракона из баллонов за спиной. Дракон жадно загудел, заставив ведьму голосить еще сильнее. 
Наказание Шепард придумал стандартное. Физическая подготовка два дня подряд с утра до утра. А в промежутках – заступ, и кидать навоз на свиной ферме. В полной экипировке. Дуайт не обижался, сержант поступал правильно. 
Сомнения, возникшие из-за бирюзовых глаз миз с рыжими волосами, он душил сразу. Она – ведьма, погибшая из-за собственных козней. А не из-за уродства, оказавшегося таким прекрасным. 
Бирюза глаз перестала приходить по ночам только через несколько лет. Хотя порой Дуайт хотел бы ее увидеть. Глубокую, яркую бирюзу всех трех глаз рыжей миз. 
Дуайта часто зазывали в церковь. Не один проповедник обломал зубы о глыбу нежелания Дуайта Оаху забывать своих богов. Некоторые не сдавались, пытались достучаться, докричаться, добраться до скрытой за синими линиями татуировки души. Многие потом плевали ему вслед, а он шел дальше. Рейнджер Седьмого техасского Дуайт Токомару Оаху мог себе такое позволить. 

Командор прибыл ровно в назначенное время. Без помпы, без труб войска Господня. Просто вышел из покрытого пылью джипа и пошел к десятку рейнджеров. Бывшему десятку. Пятеро из оставшихся «песчаных братьев» встали, стараясь не выходить из тени сикомор. 
Священник шел под палящим солнцем, не обращая на него внимания. Блестели кресты на наплечниках, шуршал плотный плащ. Командор добрался до них за несколько минут. На ткани капюшона, идущей вокруг шеи, выступили пятна пота, но он даже не запыхался. 
– Где? – поинтересовался у Джексона. – Там? 
Палец ткнул в сторону храма Воскрешения Апостолов. Дуайт даже удивился. Командор встретился ему первый раз и смог поразить. Никаких мягких улыбок, никаких «мир вам, дети мои». Даже внешне священник совершенно не походил на священника. 
Грузный, приземистый, с пистолетами на бедрах, с лежащим на плече большим свертком. Поверх платка, закрывавшего низ лица, внимательно смотрели на когда-то белоснежное здание серые глаза с выцветшими светлыми ресницами. Левый глаз покраснел и казался воспаленным. 
– Да, там. – Джексон поправил «таран», свой трехствольный автоматический дробовик. – Еле унесли ноги, падре. 
– Ну-ну. – Командор покосился на Дуайта. – Во всем язычник виноват, не иначе. 
– Да нет… – Джексон нахмурился. 
– Не этот, – буркнул священник, – тот, другой. 
– Какой? – удивился Джексон. – Где? 
Командор вздохнул, опустил платок. Под платком оказалась короткая смешная бороденка. Правая рука нырнула в сумку на боку и достала лист пейперпласта. 
– Синий Волк. Он из резервации рядом с бывшим Далласом. 
Джексон посмотрел на трехмерное изображение Синего Волка, пожал плечами. 
– Мы его не видели. Там… послушники, вроде бы несколько сестер из обители Виргинии, может, кто из местных. 
– Он там. – Командор убрал лист о поимке обратно. – Шел за этим дьяволом почти месяц и почти от Залива. Смотри. 
Из той же сумки появилась небольшая коробочка с круглым экраном. Коробочка попискивала и моргала красноватой точкой. 
– Смог отстрелить отродью палец в самом начале промысла своего. Вот он, здесь, в ячейке. Теперь могу выследить его где угодно. Но шаман хитер, прячется, боится прямой встречи. 
Дуайт почесал в затылке, слушая разговор капрала и странного священника. Новая церковь и ее слуги до сих пор поражали и поведением, и умениями, и возможностями. 
– Будем штурмовать? – Джексон потер лупившийся нос. – Буря идет. 
– Не просто буря, – уточнил командор и покосился на север, – буря с проклятой Господом земли, с песком, несущим адскую жизнь. А штурмовать надо. Сколько погибло людей, капрал? 
– Пятеро. – Джексон сплюнул. – Хорошие были ребята. 
– Упокой Отец наш души их. – Командор размотал ткань на большом свертке. – А мы помолимся за них позже. 
Брезент священник бережно скатал и засунул за пояс сзади. Рейнджеры смотрели на чудовище, легко удерживаемое толстыми ручищами. 
Если Джексон любил и гордился своим «тараном», то командор явно готов был помериться и тем, и другим. Барабан на семь или восемь огромных зарядов, широкий ствол, украшенные резьбой ложе и приклад. 
– «Проповедник», – командор улыбнулся, – мой друг. 
Дуайт дернул щекой. Да, таких священников встречать еще не доводилось. Прикинув на глаз дюймы каждого из псалмов для проповеди на восемь стихов, порадовался мощи святости, оказавшейся на их стороне. 
– Люди остались людьми? – поинтересовался командор. 
– Да. – Джексон согласно кивнул. – Но что-то там есть. 
– Странно было бы, если бы не было. Что у вас с грузовиком? 
– Ехать может. Засорились фильтры, но сделаем. – Джексон обернулся к морде машины. – Думаю, успеем. Герметичный кузов. 
– Пусть сразу подгоняют ко входу в храм. – Командор снова поднял платок. – И ставят пулемет. Если, выходя, не назовем ваш сегодняшний пароль, пусть убивают. Так и передай. 
Снаружи осталось двое бойцов. Остальные и командор вошли внутрь. На севере медленно, но верно ворочались тяжелые черные тучи, прореживаемые чуть заметными алыми всполохами. 
Храм Воскрешения Апостолов стал одним из многих, выросших в огромной грибнице религий и вер Бойни. И в самом начале на него явно тратились многие и много. Дуайт, оказавшись внутри, прикрыл вход Морриса и огляделся. 
Тел ребят он не заметил. Пока отряд ждал командора снаружи, как и планировалось с самого начала, в храме даже навели порядок. Обитатели церкви явно не опасались за свои жизни. Или просто не думали о новом нападении. Или вообще ни о чем не думали. 
Росписи по стенам казались красивыми даже в полумраке. На первый взгляд. Чуть позже темные провалы на месте глаз, красные разводы и ребенок вместо агнца бросились в глаза. Дневной свет практически не проходил через плотные темные портьеры, закрывающие высокие и узкие окна. Горели свечи в высоких светильниках. Свечей оказалось много, внутри ощущался их жар, пахнущий жиром, воском и чем-то еще. Дуайт покосился на ближайшую картинку. Это потом он услышал про фрески. А сейчас изображенное он мог назвать только так. 
Rotting Christ, алеющими буквами, сочащимися поблескивающими потеками. Длинноволосый Павел с растрепанной бородой, с карминовыми потеками на груди, держащий в руках голову Петра. Андрей с вырезанным по спине флагом Конфедерации, с ногами Марии, сплетенными на его чреслах. Иоанн, окунающий ангелоподобного Иуду в купель, полную до краев, темнеющую тем же цветом, что и надпись. С кричащими из-под поверхности детскими ликами. Дуайт сплюнул. И двинулся вперед. 
Скамьи, тяжелые, привезенные издалека, заполняли залу практически полностью. Алтарь вдалеке темнел воротцами. А вот фигуры, застывшие по бокам, виднелись хорошо. Бен и Карсон, примотанные к колоннам. Вернее, то, что осталось от них. Как можно снять кожу с живого человека так, чтобы полностью заглушить его крики? Просто. Закрыв ему рот плотным намордником. Морриса вывернуло наизнанку. 
– Твари. 
Джексон задрожал. Пот выступил на светло-кофейной коже, дробовик ходил из стороны в сторону. Метис вышел, не таясь, к алтарю. 
– Выходите, твари, идите сюда! 
Командор прижал к полу дернувшегося к капралу Дуайта. 
– Жди, глупец. 
Ждать пришлось недолго. Они не пришли с потолочных балок, падая вниз гибкими живыми каплями. Не появились снизу, ломая паркет. Нет. Они, четыре создания, даже отдаленно не напоминавшие молодых ребят в скромных серых балахонах, вышли прямо из стен. 
Серое осталось. В цвете кожи, пронизанной черным переплетением сосудов, полных мертвой крови. Чернота продолжалась в глазах. Бездонно-антрацитовых, нечеловеческих и уж тем более не помнящих о Боге или вере в его сына. Не говоря про каких-то там апостолов. 
Дробовик шарахнул первой пачкой, разметал половину тела первого по Аврааму, заканчивающему свое жертвоприношение. Ягненок мирно пасся рядом с каменным жертвенником. Авраам улыбался дикой и страшной улыбкой. Дополнительные красные кляксы, попавшие прямо на него, нисколько не выделились. Своего сына тот резал без фартука. 
Второй серый качнулся в сторону, ударил по капралу большим костяным копьем, задев плечо. Джексон ответил следующей грохочущей партией, угодившей в живот бывшему послушнику. Молча прижав ладони к внутренностям, тот упал назад. Прямо к ногам Виргинии. Вернее, к ее бедрам. Бедрам, разведенным в стороны, похотливо раскрывшим ее суть, разрушенную инкубом. 
Дуайт дернулся вперед и тут же, шипя, застыл. Куда ткнул пальцем священник, он не разобрал. Но желание помочь командору отступило перед опалившей ногу болью. 
Джексон радостно улыбнулся. Вскинул дробовик навстречу оставшимся противникам. Третий ударил белой, в красных прожилках, пилой. Пила выскочила из руки, прошлась по ноге капрала. Джексон заорал и успел выстрелить. Падая, выстрелил еще раз. С трех стволов, подряд. Заряды дроби размазали монстра с рукопилой и зацепили последнего. Оба отлетели к ногам статуи, замерли, обнимая крашенные охрой копыта. Последний поднялся, двинулся назад. 
Сверху, с колокольни, засвистев в полете, на Джексона упала тонкая и прочная нить. Следом упала хозяйка, бывшая монашка, о чем говорил ее головной убор. Все остальное куда больше подошло бы высохшему от жары и помершему от обезвоживания путнику. Джексон не успел даже закричать. Сеть скрутила его, стянулась, послушная рукам хозяйки, и вошла внутрь, взрезая плоть капрала. 
Морриса вырвало еще раз. Командор встал, поднимая свое стрелковое чудовище. Агрегат ударил несколько раз подряд, заметно отдавая ствол назад, медленно и как-то неопасно. Но Дуайт успел уловить, увидеть, что сталось с зарядами. Монашка стрекотнула было в сторону. Но не успела. 
Первая из добравшихся до нее пуль взорвалась, лишь коснувшись сухого твердого тела в коричневой блестящей корке-броне. Осколки, сдерживаемые изнутри проволокой, раскрылись лепестками, вгрызлись внутрь монстра. Кровь, густая и темная, брызнула во все стороны из раны. Раны, выглядевшей как большой крест, сочащийся изнутри кармином. Рядом с первым расцвели еще два креста. 
На долю Дуайта выпал последний из послушников, скакнувший козлом к стене, обратно в ее тень, растворяясь в густой пыли и пропадая внутри темноты. Дуайт не мог ему такого позволить. «Упокоитель» грохнул несколько раз, зацепив переродившегося. Темная кровь плеснула на паркет пола, само тело начало падать, обманчиво неторопливо. Момент рывка Дуайт проморгал. 
Его снесло на спину. Край скамьи некстати ударил по запястью, едва не заставив выпустить винтовку. Спас Моррис. Моррис, не вытерший рвоту, с побелевшими от страха глазами, ударил прикладом «шарпа». В голову, тянущуюся к Дуайту и щелкающую на глазах вытягивающимися челюстями. 
Голова отчетливо хрустнула. Чудовищно удлинившиеся зубы клацнули у лица Дуайта. Оаху рыкнул и ударил кулаком, набойками на перчатках. Послушника скинуло на пол, «шарп» Морриса довершил дело. 
– Хватит протирать пол от пыли. – Священник откинул барабан и неуловимо быстро перезарядил «проповедника». – Сколько было здесь этих блудливых сук? 
Он ткнул сапогом все никак не умирающую монашку. 
– Это же монахиня, падре… – Моррис вытер лицо платком. – Зачем вы так? 
– Это отродье сатаны, солдат. – Командор огляделся. – Зло находит лазейку только в душах сомневающихся в святости единой истины, что есть Отец наш. Вытри левую щеку, дурень, облевался весь. 
– Спасибо. – Моррис вытер щеку рукавом. Рвота уже подсохла, размазалась по коже детской кашей. – Что дальше? 
Дуайт оттолкнул его, встав напротив командора. 
– Зачем вы пустили Джексона вперед и не прикрыли? 
Священник внимательно посмотрел на него. Опухший глаз слезился, щурясь. Пыль и песок пустыни легко дарят конъюнктивит. 
– Я ждал ее. И берег патроны. Их осталось всего десять. Восемь в барабане, два в кармане. Благодари Бога, солдат, что твой сержант оказался героем. Или глупцом. 
Дуайт скрипнул зубами. 
– Так сколько здесь еще этих шлюх? 
– Три… или две, – буркнул Дуайт, – не больше. 
Командор кивнул и двинулся к до сих пор незаметной дверке в нефе. На ходу он извлек из своей чудо-сумки фонарик и быстро прикрутил его к «проповеднику». Дуайт с Моррисом переглянулись и сделали то же самое. Перед спуском вниз, следуя примеру священника, они натянули маски. 
Неприятности начались на трех последних ступеньках. Из темноты подвала донесся легкий мелодичный перелив. Дуайт в музыке разбирался так же, как в галантном ухаживании за дамами. То есть никак. Но инструмент узнал, слышал недавно. Флейта. 
Командор, ступавший твердо и уверенно, как вожак буйволов, оступился. Он с хрустом ударился о дерево и поехал вниз. Дуайт, дернувшийся к нему, кубарем полетел следом. Ступени скользили, сплошь залитые маслом. Дуайт перелетел через священника, успел заметить приближающийся пол, и все. Удар, боль, вспышка, темнота. 

– …а ты так долго, не стыдно тебе? 
Голос шел сбоку. Дуайт не торопился шевелиться, не ощущая рук и ног. И дело было не в том, что их связали. Он их просто не чувствовал. Раз, и нет ног, два, и рук тоже нет. Так а зачем тогда сразу шевелить шеей и головой, если ты лежишь на холодном полу подвала опоганенного храма? 
– Молчишь, старый дурак? – Голос звучал странно. Хрипловатый, тягучий, непривычно ставящий ударение. – Чертов святоша… Палец хоть вернулся. 
С другой стороны раздался слабый шелест. Шир-ших, шир-ших, как будто кто-то тихо шел к Дуайту, чуть подволакивая ногу. Сбоку захрипел Моррис. Почему именно Моррис? Потому как стоило меньше курить темных мексиканских los cigaros, чтобы не кашлять каждый раз при глубоком вдохе. Этот кашель Дуайт узнавал издалека. 
– Можешь молчать… я все равно заставлю тебя кричать. Видишь, один из крутых парней уже пришел в себя. Не тот, что кашляет, а второй, с мордой в картинках. Эй, дурачок, не притворяйся. 
Дуайт скрипнул зубами и поднял голову. Шея хрустнула, недовольно заныла напрягающимися мышцами. Да, сбоку шла одна из монахинь. Если можно про это сказать «шла». 
Она осталась человеком. Обычной, измученной и запуганной женщиной. Из одежды на ней болталась оборванная сорочка, изгвазданная кровью. Волос на голове практически не осталось, они сгорели вместе с частью лица. Глаза блестели, окруженные темными кругами. А ее левая нога… она и делала этот «шир-ших», зажатая досками. Древесина, заляпанная густыми, подсохшими малиновыми пятнами, блестела в голубоватом свете газовых рожков на стенах. 
Дуайт сплюнул и повернулся к Голосу. 
Индеец усмехнулся ему, выпятив крупные крепкие зубы. Глаза Синего Волка отливали безумием и серебром. Его собственная моко, затейливо сплетенная по щекам, шевелилась и шипела клубком змей. Перед ним неподвижно сидел на корточках командор. Темнота за спиной индейца шевелилась, оборачиваясь последней монахиней. 
Синий Волк поднял трубку, затянулся играющим бирюзовыми искрами дымком и чуть наклонился в сторону Дуайта. 
– Здравствуй, дружок. Очень рад нашей встрече. Думаю, ты захочешь присоединиться ко мне. 
– С чего бы? 
– Сам поймешь. Чуть позже. Дай мне уделить время нашему общему знакомому. 
Индеец спрыгнул со стола, на котором сидел, дернул что-то. Командор приподнялся на коленях, подняв руки вверх. Неудивительно, учитывая две толстые цепи, крепившиеся к потолку. Синий Волк пнул его в лицо. Походя, без серьезной злобы. Командор мотнулся, но удержался. Цепи звякнули. 
В руках индейца мелькнуло что-то небольшое. Палец. Его собственный безымянный палец. Ссохшийся, темный, с почерневшим ногтем. Синий Волк поднес его к глазам, цыкнул. 
– Как тебя зовут? – Он повернулся к Дуайту. – Хотя зачем? 
Тихонько прошелестело змеей и звякнуло. Индеец держал в руках жетоны Дуайта и Морриса. 
– О! – Синий Волк удивился. – Я-то еще думал, откуда ты? А ты оказался штучным экземпляром. Новозеландец. И как тебя сюда занесло? 
– Может, я все-таки Моррис? 
Индеец захохотал и оказался прямо рядом с Дуайтом, неуловимо и мягко. Вот сейчас наконец-то он стал похожим на краснокожего. Блеснул нож, ухо Дуайта обожгло болью, а Синий Волк с удовольствием принялся жевать отрезанную мочку. Зубы его блестели, покрытые красными разводами. 
– Смотри, дружок, покажу тебе чудо. И ты захочешь ему научиться. Жаль, мочку свою ты назад не приставишь. Но тебе все равно понравится. 
Командор, молчавший и почти висевший над полом, сплюнул. 
Индеец оскалился в усмешке, тут же оказавшись рядом с ним. Ударил сильнее, разбив губы в кровь. Вцепился пальцами в подбородок и измазал в крови обрубок пальца. 
– Моя вера сильнее, крестоносец! 
Воздух задрожал. Ощутимо задрожал. Что-то происходило, что-то, чего Дуайт не понимал. Синий Волк вцепился зубами в пенек, торчавший из ладони, надкусил, зарычав. Его кровь пахла железом и гнилью. Темнота заволновалась. Последняя монахиня ерзала в черноте, маячила бледным пятном, изредка шумно втягивая воздух. 
В воздухе все сильнее пахло чем-то сладковато-мерзким. Черная кровь индейца текла нехотя, пузырилась, блестя в красноватом свете. Синий Волк приставил палец к разодранному мясу с белевшей костью. Моррис, пришедший в себя, выругался. Монахиня в рваной сорочке заплакала, забилась между двумя большими ящиками. Командор сопел, потея и глотая собственную кровь, текшую из носоглотки в горло. 
Дуайт покосился на свои руки, мертво лежавшие перед глазами. На что-то тонкое, блестящее, торчавшее из обеих ладоней. Тело начало отзываться в спине, в бедрах, но не более. Ни ноги, ни руки слушаться не хотели. 
– Ты пропустил самое интересное, а-я-яй… – Синий Волк недовольно покачал головой. – Ты стал полностью их, далекий брат. 
Он показал руку. Палец не отвалился. Палец даже шевелился. Торчал и еле-еле сгибался, вызывая желание отрубить его к чертовой матери. Черный, добавивший к пыли и тлену запахов подвала мерзкую гангренозную гниль. 
– Гадко смотрится, – сказал Дуайт и проглотил слюну пересохшим ртом, – и воняет. 
– Зато снова со мной, – отрезал индеец. – Но Джек дает не только это. 
– Козлоногий? 
– Козлоногий. Желтый. Он, неведомый и вездесущий. 
– Роскошный подарок, – просипел Моррис, – а хер если оторвут, тоже прирастить можно? Или лучше чужой, если тот побольше? 
Синий Волк захохотал, по-лошадиному откидывая голову. Темнота-монахиня шевельнулась, рванувшись к Моррису, и застыла. Моррис тоже застыл, насколько это было возможным в его положении. Дуайт вздрогнул, понимая недавно приданного ему компаньона, привезенного Шепардом с Восточного побережья. 
Последняя изменилась сильнее прочих. Человеческого в ней осталось только сходство с самим Дуайтом, или командором, или Моррисом. 
Таких жутко разрезанных, огромных провалов густой черноты вместо глаз не бывает. Не бывает такого алебастра, твердого, гладкого и блестящего даже на вид, вместо кожи. Мускулы и суставы не могут гнуться так нелепо, да и двигаться так, как двигалась женщина, человек не способен. 
Монахиня, изогнувшись, отползла назад. А Дуайт, косившийся в ее сторону, посмотрел и на Морриса. У того из кобуры торчала рукоять револьвера. 
– Ну, вот это мне нравится. Если не твой дружок, так ты окажешься мне кстати. – Синий Волк подошел к Моррису. – А Желтый Джек принимает всех. Если принимают его, смекаешь? 
– Ты давно умер и воняешь. – Командор пошевелился. – Как и Джек, которого никогда не было. А если и был, так тоже давно превратился в смрадную кучу гнили. 
– Удивил, – хмыкнул индеец, – разве что я могу, конечно, и пованивать. Только я жив и буду жить дальше. А вот ты сейчас сдохнешь. И страшно сдохнешь, это я тебе обещаю. А потом воскреснешь, да-да. Страшно? 
Дуайту хватило света и ума, чтобы понять – страшно. 
Синий Волк встал, вновь выхватив нож. Просто и буднично он достал из внутреннего кармана тертой джинсовой курточки небольшую банку с плотно притертой металлической крышкой. Внутри ее что-то шевелилось. 
Синий Волк подошел к командору. Поставил склянку на стул, стоящий рядом, и потянулся к священнику. Сразу и одновременно случилось немногое. Но именно это и определило дальнейшее. 
Всеми забытая святая сестра оказалась рядом с Дуайтом. Она сделала две вещи: вытащила из его правой руки длинную стальную иглу и вложила в ожившие пальцы револьвер Морриса. 
Ее преобразившаяся компаньонка вытекла из темноты, скользнув к ним и выбросив длинный черный язык с острыми шипами на конце. 
Реакция Дуайта оказалась быстрее. На нее хватило двух выстрелов, боеприпасы Моррис заряжал убойные. «Дум-дум» разворотили обратившейся голову. 
Уже освобожденный, Дуайт развернулся к командору. И оторопел. 
Синий Волк, нагнувшийся к священнику, дергался всем телом. Вместе с командором. Жара Дуайт не ощущал, но два давних врага горели, на глазах обугливаясь. Цепи, удерживавшие крепыша с крестами на наплечниках, теперь крепко связывали обоих. 
Командор повернул почерневшее лицо и что-то просипел. Что именно, Дуайт не разобрал. До сих пор он был уверен, что застывшие груды пепла не разговаривают. 
– Твою мать, что это было? – Моррис сел. – А? 
– Сила Господа нашего. – Монахиня села рядом. – И вера в него. 
Дуайт порадовался нескольким вещам. Самая главная радость оказалась, что они оба, и он сам, и Моррис, помнили пароль. 
Оружие священника Моррис хотел оставить себе, но Дуайт не позволил, и «проповедник» спрятался в глухом бронированном фургоне Церкви вместе с сестрой Агатой, переданной братьям погибшего командора. 

Pt. 3: Carpe noctem, baby

Во грехе рожденные – да не очистятся
И будут таковыми до суда Господня.
Чтобы помочь Отцу нашему —
Сейчас чисти землю от скверны.

«Новый Тестамент», ст. «Зло». Преподобный Джосайа из Тако

Ночь накатила на форт как обычно: сразу и внезапно. Темнота сгустилась, приобрела форму и цвет, окутывая дома и стены. Дуайт и командор Марк выбрались из салуна в час койота. Сами койоты подтверждали это за стенами, крайне тоскливо и заунывно.
– Сукины дети… – Марк поправил перевязь.
– Как точно подмечено, – хмыкнул Дуайт, – и впрямь, сукины ж дети.
Марк остановился, насвистывая мотивчик. Прилипчивая, как паучья нить, «Крошка» звучала в его исполнении сказочно хорошо. Дуайт покачал головой, одобрительно хмыкнул.
– Так, а почему нам стоило не пить?
– Сейчас объясню. – Командор покосился на распахнувшуюся дверь. – Сущее наказание Божье…
Наказание, переодевшееся в клетчатое платье и куртку с бахромой, глотнула прямо из бутыли и подмигнула.
– Ну, мальчики, пойдемте погуляем? – Мойра задорно улыбнулась командору и прижалась к плечу Дуайта. – Вы же не откажете в компании женщине? Тем более молодой, одинокой и явно нуждающейся в защите настоящих мужчин?
Марк вздохнул, приглашающе махнув перед собой рукой. Гулять в форте особо не разгуляешься, но и поговорить в салуне не поговоришь. Дуайт его вполне понимал. Но вот компания официантки явно лишняя. Но что поделать, если командор не против?
– А я наполовину еврейка! – радостно сообщила Мойра. – А наполовину – навахо.
Под ногами хрустел вездесущий песок. Спрятаться от него порой не получалось даже в двухэтажной конуре, считающейся у Дуайта за дом. Песок оказывался повсюду. Даже в конском волосе помазка для бритья. Очень неприятно.
– Как вы себя чувствуете, падре? – Дуайт хотел спросить его раньше, но все не получалось.
– Не стоит называть меня падре. И отцом не стоит. А взамен… – Марк поморщился. – Перестану называть вас солдатами.
– Почему не стоит называть падре?
Марк пожал плечами.
– Каждому свое, а мексиканцы очень ревнивы.
– О’кей.
– Знаешь, капрал, мне очень хочется, чтобы твой экипаж относился ко мне проще. У меня есть имя, ты же знаешь. И я, Дуайт, очень прошу тебя обращаться ко мне на «ты».
– О’кей. Мойра, тебе не многовато будет целой пинты?
Мойра захихикала и отмахнулась.
– Чистая душа… – Командор улыбнулся. – Надо же.
– Мойра? – удивился Дуайт.
– Да. Поддержи ее, может упасть.
Дуайт мягко и бережно взял Мойру под локоток.
– Эй-эй! – Девушка шлепнула его по плечу. – Это что за проявление сексизма?
– Что?
– Это не сексизм, миз. – Марк усмехнулся. – Это дружеское проявление заботы. Осторожно, выбоина.
– Ай! Дуайт, держи крепче!
– Другое дело. – Командор заложил руки за спину, предварительно набросив капюшон. Как и всегда в пустыне, к ночи заметно похолодало. – Задержимся вон там, возле фонтана.
Фонтана…
Каменную чашу с девочкой без руки и мальчиком с наполовину отколотой головой поставили еще до Бойни. Воду в нее подавали два раза в год. На День благодарения и на День жизни. Да и то на пару часов, если предварительно успевали прочистить трубы. Но, как ни странно, вокруг бурно разросся розовый кустарник. Густые заросли очень полюбились небогатым, а порой и просто очень нетерпеливым жителям форта, жаждавшим любви. Комендант, то ли предыдущий перед Шепардом, то ли еще какой, в порыве хорошего настроения даже поспособствовал этому, построив три беседки, прячущиеся в самой глубине насаждений.
– Да уж… – Дуайт покосился на Мойру, повисшую у него на руке и тянущую из глиняного горлышка. – Очень подходит для тихой незаметной беседы.
– Почему-то сегодня здесь пусто… – Марк улыбнулся. За вечер его улыбок Дуайт увидел больше, чем за месяц совместных рейдов. – Надо же, как неожиданно и одновременно приятно.
Дуайт покосился на него и ничего не ответил. В дальнем конце улочки он вроде бы заприметил кого-то, но не показалось ли?
– Миз, аккуратнее. – Командор подхватил Мойру под вторую руку, помогая обогнуть торчащие ветки. – Нам вон туда.
– Совсем и не против, – Мойра хохотнула, – с двумя такими мужчинами… мечта-а-а…
Света от выскочившей из-за низких облаков луны хватило, чтобы Дуайт заметил – Марк даже не поморщился. Кусты шелестели, задевая за одежду, цеплялись шипами. Священник плевал на заросли и пер напролом, таща заливающуюся хохотом Мойру. Стало ясно: место выбрано верно. Мало ли кто и как расслабляется в Форт-Кроссе, но глазеть на чужие забавы здесь не принято.
– А я, мальчики… ик… такая… – Мойра хихикнула, вцепившись в плащ командора, – такая…
Неожиданно Дуайт понял, что ее совершенно не требуется поддерживать. Походка девушки изменилась, став ровной и твердой. Оказавшись в беседке, она не глядя сунула ему бутылку, юркнув в заросли. По весу и бульканью стало ясно, что Мойра практически не пила.
– Садись, сержант. – Командор Марк опустился на скамью, взял у Дуайта бутыль и отхлебнул. – Холодно, Господь закроет глаза на слабости слуги своего.
– Я капрал.
– Ты уже сержант. Просто пока еще не доставили приказ. Бумагу, вернее.
– Кто она? – Дуайт кивнул на кусты, спрятавшие Мойру.
– Слуга Божья. – Командор пожал плечами. – Каждый служит по своему промыслу.
– Я не горю желанием присоединяться к церкви.
– Ну и ладно. Ты мне нужен для другого.
– Так?
– В форте сейчас практически нет братьев, а привлекать других людей Шепарда мне не хочется. Жаль, что не могу положиться на Морриса, как на тебя. Или могу?
Дуайт пожал плечами и присел рядом, все-таки решив приложиться к бутылке. Пойло оказалось забористым, отдающим смолой и чем-то терпким.
– За стены вчера днем зашло несколько небольших караванов с Восточного побережья. Маршалы записали каждого, никаких подозрений.
– Это из-за тех повозок, что мы нашли?
– Да. В них было что-то важное. И почему-то мне не верится в жителей Земли Дьявола. Козлоногий Джек, каким бы злом он ни оказался на самом деле, неглуп.
Дуайт помолчал.
– Зачем мы здесь сидим?
– Мне кажется, что среди людей, пришедших в форт, есть те, кто распотрошил караван. Все остановились в гостиницах, а они, как ты знаешь, благодаря стратегическому уму коменданта находятся вокруг фонтана.
– И?
– Посидим, посмотрим, поговорим.
Что тут ответишь? Дуайт поднял воротник куртки, подышал на ладони.
Койоты подвывали за стенами, жаловались на собачью свою жизнь. Розовые кусты шуршали недовольно, как старухи, обсуждающие соседскую внучку-красотку. Скалящийся красноватый череп луны наваливался сверху. Свистел западный ветер, настойчиво желая попасть за застежки куртки.
– Вряд ли мы дождемся чего-то стоящего. – Марк протянул руку, забрав у Дуайта бутыль. – Да не накажет меня Господь больше положенного…
Командор приложился к горлышку, сделал несколько глотков.
– Не зря мы ушли от Бада? – Дуайт взял выпивку и тоже отхлебнул. – Там тепло, комфортно. А тут ты сам прикладываешься, Марк, хотя недавно запрещал мне.
– Нет. Там хорошо, но здесь чище, и можно поговорить. Ты много молчишь, Дуайт Оаху, и многое держишь в себе. Это не пойдет тебе на пользу, сержант.
– Мне не нужна исповедь, Марк. – Дуайт потянулся. – Я язычник.
– Это мне давно известно. Скажи, сержант, как ты оказался здесь, так далеко от своих островов?
Дуайт покосился на него. Священник ему нравился. Ему не нравилось, когда кто-то пытается заставить его откровенничать. А еще больше не нравилось собственное желание поделиться чем-то.
– Мой дед приплыл в Залив с моей бабушкой и отцом на праздник. Их тогда было много, соплеменников деда. Они играли в одной команде, занимались каким-то спортом.
– Каким-то спортом… – Командор зло усмехнулся-каркнул. – Как быстро любой спорт, не обучающий, как правильно сломать ближнему своему руку, выбить зубы или раздробить сустав, стал чем-то далеким. Скорее всего, твой дед, Дуайт, играл в регби.
– Да… – согласился Дуайт. – У деда еще был старый мяч, такая кожаная фасолина. Он всегда таскал его в рюкзаке, не выбрасывал.
– Олл Блэкс, надо же… – Марк покачал головой. – Твой дед был звездой своего времени.
– Он был хорошим человеком, мой дед. – Дуайт глотнул виски. – Отца не помню, и бабушку тоже, и маму. Помню только деда. И его друзей. Токомару, Пере-Пере, Джонсона. Дед научил меня всему, дед сделал первые полосы на моем лице. А ему делал Пере-Пере, уже здесь.
Марк вздохнул.
– Судьбы и жизни тысяч и тысяч слились воедино в одну злую ночь. Мне жаль, сержант. И твоей потери, и прочих, и самого мира. Но это расплата.
– Расплата, да… Твоя Мойра, которая вовсе не просто официантка в засранном салуне, она-то за что расплачивается? – Дуайт отхлебнул и протянул командору. Тот отказался. – Мне больше достанется, как хочешь. За каким чертом пошел с тобой? Сидеть и надираться среди розовых кустов со священником, такого в моей жизни не случалось. Будь на твоем месте кто другой, командор, заподозрил бы неладное.
– Не дури. – Марк взял у него бутылку и все же отхлебнул. – Мне потом придется несколько часов пролежать в часовне. А пол холодный, между прочим. Мойра? Мойра дитя Господа, родившееся на свет в Бойню и живущая в ней. Она плоть от плоти своего времени, как мы с тобой. За нас уже принесли жертву миллионы других, и теперь нам стоит жить более умно.
– Умно. Хорошо так говорить, но делать что-то умное мне совершенно не хочется. Скажи, Марк, зачем ты хочешь завести дружбу с нами? Зачем оно, если ты никогда не станешь нам настоящим братом? Да и кому? Мы же не просто не святые, куда там… Мы рейнджеры, «пустынные братья» с руками по локоть в крови. Моррис еще несколько лет назад не просто насиловал женщин во время аутодафе. Он мог запросто стать коллекционером ожерелий из ушей.
– Ты думаешь, что мне довелось видеть меньше, чем тебе, сержант?
– Я так не думаю, Марк. – Бутылка легчала все быстрее и быстрее. – Я просто интересуюсь… зачем?
– Чтобы быть уверенным не только в тех, кто носит на наплечниках кресты. Чтобы, кроме Мойры, был кто-то еще, надежный, кому можно доверить прикрыть спину. Каждый из вас убийца, каждый второй насильник, каждый пятый страдает скрытым пороком. Но ваши дела всегда помогут чаше с добром перевесить чашу зла. Особенно если зла вокруг так много, как сейчас.
– Понятно… Значит, в скором времени нам предстоит отправиться в очередную задницу, чтобы совершить подвиг. – Дуайт икнул, глядя на скалящуюся луну. – Так?
Марк не ответил.
– Да и ладно. На одном месте сидеть тоже надоедает, а в твоей компании порой бывает весело. Скажи, Марк, а кончится когда-нибудь божий гнев?
– Как только мы искупим грехи отцов и матерей, Дуайт. – Марк усмехнулся. Невесело и даже грустно. – А сколько нам отмерено искупать – кто знает, кроме Господа Бога?
– Значит, мне так и суждено помереть от зубов смертоглава или быть разорванным одержимыми. А так надеялся подохнуть в чистой мягкой постели, даже о внуках мечтал.
– Таких маленьких и с татуировками на личиках? – Мойра возникла рядом и тут же пропала.
– Вот что она, скажи мне, отче, понимает в этом? – Дуайт потряс бутылку, жалея, что не может ее выжать досуха. – Татуировки… Знаешь, кто был моим предком?
– Нет.
Дуайт встал, приложил ладони к лицу. Луна, наклонившись ниже, заинтересованно глянула на него. В ее свете Оаху казался страшнее некоторых демонов Земель Дьявола. К мастеру Вану, единственному татуировщику на весь округ, он наведывался регулярно. Затейливые петли и круги, бегущие по его лицу, ночью превращали Дуайта в оживший ужас.
– Мой предок первым из семи кормчих семи лодок спустился на песок берега моей страны. Мой предок, Токомару Тае Оаху, стал первым арики рода Оаху. Мой второй предок, А-Тонга Роа Токомару Оаху, взял себе жену из рода третьей лодки, приставшей к земле Мауи. Мой третий предок…
– Сколько их всего? – Мойра, блеснув глазами, снова высунулась в беседку. – А?
– А, – махнул рукой Дуайт, – что ты понимаешь в предках?
– В предках мало чего понимаю, – согласилась девка, – зато понимаю, что ты тут ревешь медведем, и нас слышно до западных ворот.
Дуайт выдохнул, глядя на нее. Злость, недовольно ворча, уходила, пряталась внутрь.
– Сейчас не время говорить о добре. – Марк встал. – Мы никого не дождемся. Но тебе, Дуайт Токомару Оаху, не стоит молчать. В тебе живет демон. И голод его больше, чем у любого жителя Земель Дьявола. Помни об этом. Вернись к себе, выспись, нас ждет длинный путь. Мойра?
– Да, святой отец?
– Не сопроводишь ли ты меня, заблудшее чадо, дабы мы могли посвятить остаток ночи молитве и просьбам о прощении грехов наших?
– Да, отче.
Уходя, Мойра приостановилась. Вернулась к Дуайту, крепко обняла его и прошептала на ухо:
– Дуайт, детка, лови ночь. Мы живем во время Бойни, вдруг она последняя?
Луна, решившая уйти по своим делам, подсветила их силуэты, удлиняя тени и заставляя их потешно дергаться и кривляться. Дуайт сплюнул и побрел в свою конуру, двухэтажную, устроенную и теплую конуру, где они втроем снимали комнаты у вдовы гробовщика.
Дверь открылась, как обычно, душераздирающе скрипнув. Дуайт споткнулся о брошенные сапоги Морриса, выругался и потихоньку побрел наверх, к себе. Хавьер явно ночевал дома, от его храпа дрожала даже вполне себе толстая дверь. Когда скрипнула последняя ступенька и Дуайт уже начал расстегивать куртку, дверь хозяйской комнаты открылась. Беззвучно.
– Доброй ночи, миз Хартиган.
Почему-то стало стыдно за себя, но стыдиться явно стоило не ему. Хозяйка, крепкая высокая ирландка, никогда не укутывалась в мешковатые платья или кофты. Но сейчас, в кружевном пеньюаре, виднеющемся под теплой шалью, она неожиданно для Дуайта залучилась новыми красками. Особенно ему понравились оттенки нежно-розового в глубоком вырезе.
Глаза у миз Хартиган, к слову, лучились не менее красивыми оттенками. Только зеленого, а не розового.
«Ловить ночь?» – вспомнил Дуайт и усмехнулся.
Сразу же за ухмылкой случилось две вещи. Первой оказалась крепкая и звонкая пощечина, отвешенная правой рукой миз Хартиган. Второй то, что Дуайта уверенно взяла за отвороты куртки ее же левая ладонь и потянула за собой. В тяжелую сладость привозной пудры, щекочущий аромат неожиданно дорогих духов, остывающий запах свечного воска и мягкость самой обычной настоящей женщины, ждавшей его из рейда. Последней мыслью оказалось беспокойство по поводу Морриса, который мог их услышать. Но тут за его дверью чересчур громко, как в дешевой пьеске заезжего театрального балагана, заголосила Мегги, и Дуайт успокоился.

Птица, большой черный ворон, кружила над полем. Такое поле увидишь редко. Огромное, от горизонта до ленты реки. Золотящееся колосьями, переливающееся под солнцем. Небо, голубое, глубокое, чуть прореженное легкими белыми облаками, дарило тепло. 
Дуайт смотрел на ворона, гадая, что он может значить. 
У навахо ворон снился к серьезному. Хотя у навахо все и всегда к серьезному. У вудуистов из Орлеана ворон значил приход Барона. Если ворон огромен и глаза его светятся алым, подобно каплям крови. Разобраться в размере птицы и на что смахивают его глаза не получалось. У ранчеров ворон считался просто глупой и вредной птицей. Ранчеры воронов стреляли. Рейнджеры воронов уважали, в отличие от ворон. Но и у них ворон ничего конкретного не значил. 
Будь Дуайт просто рядом с полем, он бы не переживал. Но если выпало смотреть на поле глазами ворона, а на саму птицу собственными глазами, то это явно сон. А как говорил дед, во сне можно увидеть многое. 
Он покосился на себя, понимая, что с трудом может пошевелиться. Голова наклонилась вниз с болью. Неудивительно… если ты висишь на кресте, и, судя по всему, давно. 
В разодранной рубашке Дуайт без всякого удивления разглядел копошащихся изумрудных жуков, что-то катающих из его плоти. Совершенно не больно, только сильно щекотно. Вместе с добрым и теплым солнцем от этого хотелось смеяться. Радоваться, пусть и вися, как чучело на поле. Дуайт посмотрел на тень. К его голове кто-то прицепил корону. Или большие рога. 
Ворон опустился ниже, заложил красивый круг и оказался на плече Дуайта. Черный, заслонивший весь мир, каркающий. Дуайт-чучело пытался разобрать в его карканье нужное, но не получалось. Ворон каркал все сильнее. 
Солнце задрожало и выплюнуло кровавый кусок горячего теста. Оно прошипело рядом с Дуайтом, растеклось по полю, сжигая и нещадно паля колосья. Жуки, тонко зазвенев, поднялись тучей в воздух, заскрежетали, на глазах покрываясь ржавой броней и превращаясь в саранчу. 
Ворон повернул голову, глядя в глаза Дуайта-чучела застывшей багровой бусиной. И каркнул: 
– Смерть уже рядом, внук. 

Дуайт вздрогнул, просыпаясь. Поискал глазами миз Хартиган, застыл, глядя на стоящую у окна женщину. Рассвет мягко вошел в комнату, залил ее нежно-персиковым отблеском, позолотил кожу женщины. Под золотой кожей явственно и страшно проступили черные грубые веревки вздувшихся сосудов. Дуайт знал, что случится дальше. Знал, но не хотел шевельнуться, понимая, что больше ее в его жизни не будет.
Рука, крепкая сильная рука женщины вцепилась в тяжелый свинцовый ставень. Приоткрытый, он ходил ходуном в такт трясущимся пальцам. Пляска святого Витта всегда идет рядом с одержимыми.
Дуайт сглотнул, стараясь не издать ни звука. Голыми руками справиться с умершей и заново родившейся во зле миз Хартиган может оказаться тяжело. Солнце добавило к золоту алого. Женщина шевельнулась, перенесла вес с ноги на ногу.
Ноги сразу выдавали в ней девчонку с ранчо. Крупные ступни с длинными пальцами и совсем не круглыми пятками, раздавленными годами, лишними фунтами и наследственностью. А она их любила, свои ноги, даже покупала дорогой лак и красила ногти. Дуайта трогало это увлечение.
А еще миз Хартиган всегда смущалась собственных плечей, широких и крепких. Да и не только они у нее были широкими и крепкими. И это тоже нравилось Дуайту Токомару Оаху. Именно, что теперь уже – нравилось.
«Пустынный брат», рейнджер, солдат отличается от обычного человека так же, как его собственная автоматическая винтовка отличается от мелкокалиберки, подаренной бою на тринадцать лет. Это аксиома, по-другому в Землях Дьявола не выжить. Дуайт вздохнул и потянул на себя самое близкое оружие из имеющегося. Собственный ремень, с пряжкой, утяжеленной свинцом. До кобуры с «кольтом», лежавшей где-то под кроватью, он все равно не успел бы дотянуться. Миз Хартиган, бывшая миз Хартиган и его, Дуайта, бывшая любовница, развернулась на месте и прыгнула, распрямившись тугой пружиной. Мир замер, вздрогнул, почуяв кровь, и ринулся вперед с утроенным напором.
Ударить стоило один раз. Точно, сильно и надежно. У Дуайта получилось. Все сразу. Череп глухо и страшно кракнул, вминаясь, и ее не стало. Через распахнутый стальной ставень в комнату заходило утро, жаркое солнце и крики форта. Козлоногий Джек смог перебраться через стены. Дуайт сплюнул, взводя «кольт» и окончательно отправляя бедную миз Хартиган в путь. Рай или Ад – выбирать уже не ей.
– Моррис! – позвал он и спустился вниз, на ходу заряжая куцый огрызок двустволки, спрятанный за портретом бывшего хозяина дома. – Моррис!
Приказ Шепарда, запрещавший хранить тяжелое личное оружие в самом городе, сейчас казался как никогда глупым. Много навоюешь с имеющимся?
Дверь хлопнула, выпуская Морриса и Мегги. Хотя Мегги выходить совершенно не хотела и тут же нырнула назад. Судя по лицу – явно плача и боясь. Оно и к лучшему, обузы Дуайту не хотелось, а жалеть шлюху ему и не нужно. Это личное дело Морриса.
– С ней все нормально? – Дуайт кивнул на дверь.
– Да. Дерьмо какое-то, а, братец?
– Какой ты наблюдательный. Хавьер, таракан чертов, ты так и останешься сидеть у себя?
Хавьер не отозвался. Дуайт толкнул дверь ногой. Сильно. Дверь крякнула и провалилась внутрь, куда уже смотрели оба ствола, заряженные картечью. Но никто не появился.
Половицы предательски скрипели, выдавая каждый шаг Дуайта. Моррис остался у входной двери, рассматривая через окошечко улицу. Судя по его плевкам, дела там шли плохо. Дуайт порадовался, что привык к полутьме на лестнице, ведь Хавьер с вечера опустил жалюзи. Половица скрипнула еще сильнее.
Хавьер нашелся за столом у окна. Мексиканец, уткнувшись лицом в подушку, почти упал со стула. Как тело смогло уткнуться лицом вниз? Затылка у Хавьера не оказалось. Как и левой руки. Вместо нее, вывернутая и почерневшая, висела холодная, страшная и неживая лапа . Смелости его, Дуайта, водителю было не занимать. Вышибить себе мозги, поняв, в чем дело, смог бы не каждый. Хавьер смог. И, подумалось Дуайту, будет крайне несправедливо, если строгий католический Всевышний решит не пустить в Рай этого самоубийцу. Уж для такого случая исключение стоило бы сделать.
Он помотал головой на незаданный вопрос Морриса. Кивнул на дверь, растопырив пальцы и начав их сгибать. На «пять», когда Моррис рывком открыл дверь, Дуайт вышел в последнее утро умирающего Форт-Кросса. Вышел, чтобы с первого шага начать борьбу за жизнь.
Огрызок грохнул первым стволом, отбрасывая назад существо, недавно бывшее зеленщиком Сандерсом. Тот отлетел, потеряв часть головы, но продолжал размахивать зажатым в руках секатором и уронив на землю гулко ударившуюся голову соседской девчонки. Дженни вроде бы.
Второй выстрел сложил пополам старика Чейни. Вернее, того, что не так давно было стариком Чейни. Скрюченное нечто с морщинистой дубленой кожей и торчащими кривыми зубами неожиданно прытко налетело из-за угла. Замахнулось остро наточенным заступом и сложилось, заквохтало, плюясь густой темной кровью, но встать не смогло. С картечью шутить сложно.
– Бегом к гаражу! – заорал Моррис, отбрасывая от них что-то, одновременно смахивающее на вытянувшееся хищное бревно и на ублюдка терьера, жившего у скво Агиларри в дальнем конце улицы. – Нам только бы до брони добраться!
Ну да, только бы добраться. Дуайт, зажав в зубах два патрона, торопливо перезаряжал огрызок их братьями. Это же так легко, пройти две с половиной улицы здесь, в совершенно озверевшем форте! Но другого выхода не виделось.
Когда они добрались до гаража, выяснилось сразу несколько простых вещей.
Патроны сожгли практически полностью.
Форт не умирает, он уже мертв.
Если они смогут выбраться, то только чудом.
Дуайт расстрелял последние картонные цилиндры в богохульное создание, состоявшее из верхней части красотки Лулу из салуна Бада и из жучиных лап со скорпионьим хвостом внизу. Моррис, выругавшись, торопливо вбил пароль в кодовый замок, рванул тяжелые складные воротца. Охнул и осел, роняя в пыль кишки с кровью. Дуайт успел повернуться, когда навстречу ему из темноты гаража вылетело длинное гибкое тело. Он упал, придавленный шестью когтистыми лапами, не успев даже испугаться и уставившись в кошачью зубастую улыбку смертоглава.
Гад, хитро зашипев, выгнулся к нему, облизнувшись склизким блестящим языком, раскрыл темную внутри пасть… и шепнул голосом давно ушедшего деда:
– Смерть близко, внук.

Дуайт открыл глаза, со всхлипом втянув воздух. Простыня под ним промокла насквозь. Пошарив глазами, он разглядел крепкую широкую фигуру, облитую золотом, стоявшую у окна со свинцовым ставнем.
Миз Хартиган повернулась к нему, растянула в улыбке свои удивительно нежные и удивительно узкие для такой нежности губы.
– Я уже стала переживать за тебя, Дуайт. Ты кричал.
Он промолчал, глядя на нее. Сердце перестало рваться наружу, пот не бежал, чуть стекал по спине холодными каплями.
– Поймал ночь, да…
– Что? – переспросила миз Хартиган и сделала шаг вперед. – Что ты сказал?
– Мне… – Дуайт взял кувшин с лимонадом, стоявший у кровати, торопливо глотнул. – Мне вчера сказали – лови ночь. Поймал, что и говорить.
– Carpe diem. – Она снова хитро, по-кошачьи, улыбнулась. – Carpe diem, мой сладкий мальчик. Лови день, так говорили римляне.
– Римляне?
– Да. Я же девочка с ранчо, мне такого знать не положено?
Миз Хартиган поднялась на цыпочки, завела за голову полные, заливаемые солнечным золотом руки. Качнулись совершенно золотые волосы, чуть прикрыв качнувшуюся золотую крепкую грудь никогда не рожавшей женщины. Дрогнул выпуклый живот и никак себя не повели золотистые волосы в самом его низу.
– Зато я знаю и умею много другого… Поймаем день, мой мальчик?
И они стали ловить только-только рождающийся день. Ведь и Дуайт, и Керри Хартиган жили во времена Великой Бойни, когда каждый день мог стать последним.
Они ловили день, ловили его во вздохах, в блеске глаз, в запахе пота, в шорохе простыни, друг в друге и в жизни вокруг. Ловили и поймали. А потом, чуть отдохнув, продолжили ловить. И еще чуть позже, поняв, что нет ничего лучше, и, чуть устав, просто заснули. Керри Хартиган спала, закинув крепкую ногу с ногтями, покрытыми красным лаком, на иссеченное шрамами бедро рейнджера Дуайта Токомару Оаху.

Pt. 4: The Judas Kiss

Смерть лишь начало.
И по делам и грехам воздастся.
«Новый Тестамент», ст. «Человеки». Преподобный Джосайа из Тако

Дуайт смотрел на улицу с балкона. Ветер гнал пыль, песок и больших засохших пауков. Полуденное солнце било через раскаленный жестяной козырек, наплевав на людей внизу. Солнце очень давно и думать забыло про человеческие беды.
Кофе в кружке давно остыл, но все еще пах вкусно и маняще. Дуайт отхлебнул глоток, покатав по языку эту странную смесь горечи и сладости. Священники не жили на широкую ногу, но сахара в фарфоровой старой сахарнице хватало.
Моррис, зевая и потягивая через соломинку мутное пойло, именуемое коктейлем, дымил без остановки. Как и всегда, впрочем, со вчерашнего перепоя. Плевать он хотел на приличия и рамки дозволенного, а Марк его не поправлял. Самому Марку уж точно хотелось не просто холодной воды, но командор сегодня выступал примером воли и выдержки. Хавьер, меланхолично жующий лакрицу, косился на него с явным злорадством.
– Итак, джентльмены, – начал Марк и промокнул платком лоб, – пришло время.
– Для чего, падре? – Моррис не прислушался к недавней просьбе Дуайта. – Мы узнаем, кем на самом деле был Иисус?
– Не богохульствуй! – одновременно рявкнули командор и Хавьер.
Моррис пожал плечами и отхлебнул прямо из стакана, наплевав на соломинку.
– Иисус был Сыном Божьим. – Марк прикрыл глаза ладонью. – Дуайт, можно тебя попросить прикрыть балкон, опустить жалюзи и запустить чер… долбаный вентилятор?
Сержант кивнул, заходя в комнату. Жалюзи, скрипнув и выпустив облачко пыли, прошелестели вниз. Вентилятор, большой, потолочный, практически не шумел. Как и полагалось в прекомандории, обеспечиваемой за счет коменданта форта.
– Сядь, Дуайт. И послушайте меня внимательно. Все трое. – Марк откинулся в кресло. – Все помнят сегодняшние сны?
Дуайт кивнул. Моррис выругался. Хавьер торопливо перекрестился.
– Кто-то постарался. Кто-то, наверняка понимающий, как правильно провести диверсию. – Марк потер лоб. – Все колодцы в форте закрыты, водовозы отправлены к реке.
– Что это было? – Дуайт сел в скрипнувшее кресло, обитое полосатой тканью. – И как такое возможно?
– Санитарные бригады пытаются разобраться. Сюда из командории Церкви выехала специальная комиссия, летун доставил письмо к обеду. Ясно немногое… в воду добавили вещество, способствующее кошмарам и некоторому подобию летаргического сна. Катализатором выступило нечто, оказавшееся в городе.
– Дьявол раздери ученых умников… – Моррис со стуком поставил стакан на столик. – Падре, я ни хрена не понял!
– Это мне ясно… – командор вздохнул. – Среди вчерашних гостей форта было нечто. Нечто, способное напустить морок на спящих. Само по себе оно сделать этого не могло. Основой послужила наша с вами вода, кишащая чем-то вроде дьявольского семени. А воду, несмотря на пристрастие к крепким напиткам, пьют все. Хотя, как бы это ни казалось злой шуткой, именно те, кто вчера успел хорошенько приложиться, ночью страдали меньше трезвенников.
– Так виски всегда помогает. – Моррис ухмыльнулся. – Есть проблема – выпей виски.
– Моррис, помолчи немного. – Дуайт почесал все еще зудевшую новую спираль. Шепард все же не ошибся, только признавать его наблюдательность Дуайту не хотелось. – Продолжай, Марк.
Хавьер покосился на него с явным удивлением и нескрываемым уважением. Словам Марка, что передал им с Моррисом Дуайт, они все же не поверили.
– Ночью вырезали пост на западных воротах. – Марк бросил на стол кусок ткани. – Полностью.
– И кого не хватило поутру в гостиницах?
– Трех групп. В каждой от трех до семи человек.
– Мы стали слишком доверчивыми или Козлоногий поумнел?
– Ни то, ни другое. – Марк помрачнел. – Мы стали заносчивыми и чересчур самоуверенными. Кто, точно уже не скажешь. В пустыне к обеду нашли тринадцать тел, разделанных и освежеванных. У каждой жертвы вырезали лицо. Так что из кого выбрать – непонятно. У нас остается только осознание факта, что один из убийц – женщина. Так как всего их было трое из пятнадцати. Двух нашли в пустыне. Но есть и еще кое-что.
Он кивнул на клок, лежащий на столе.
– Ткань непростая. Ее не может быть здесь.
– И какое это имеет отношение к длинному пути, обещанному нам вчера? И ко снам и к вырезанным парням? – Хавьер, все так же спокойно жующий лакрицу, посмотрел на командора безо всякой издевки.
– Она имеет отношение ко всему. Да…
Дуайт почесал вторую из новых загогулин моко , проходящих под глазами. К сожалению, Марк все-таки немного оправдал его, Дуайта, нелюбовь к святошам. Даже у такого хорошего парня, как командор, за душой оказались недосказанность и гордыня. Даже если сам командор ни за что в этом не признается, Дуайт все равно уверился в этом.
– Командория в Форт-Найт не может отправить экспедицию, и мне поручено отправиться самому. – На стол, рядом с тканью, лег лист пейперпласта, пластика для письма. – Людей мне должен выделить комендант, полковник Шепард.
– Судя по всему, падре, нас уже выделили? – Моррис достал свою гордость, серебряный портсигар, вытащил, помял пальцами и, щелкнув еще одной серебряной гордостью, закурил самокрутку. – Так?
– Так.
– Мы едем в Земли Дьявола? – уточнил Дуайт и поднял глаза на командора.
– Практически, сержант.
– Ткань принадлежит кому-то из того места, куда мы отправимся?
– И это тоже верно.
– Там бывший военный объект?
Марк кивнул.
– Хреновые дела, – подытожил Моррис.
– Точно подметил, ombre, – согласился Хавьер и отправил в рот новую порцию сладкой жвачки. – Еще какие хреновые.
– Туда не стоит ехать на нескольких броневиках? – спросил Дуайт, предчувствуя ответ.
– И с батареей безоткатных мортир «Дейви Крокет» с термоядерными зарядами, – усмехнулся в ответ Марк. – Стоит. Но мы отправимся туда впятером.
– Безумная затея. – Дуайт сплюнул. В пепельницу. – Но я поеду. Из-за сна. Из-за парней с ворот. Да и просто из-за форта. И его жителей.
– И жительниц, – добавил Моррис и затушил самокрутку. – Мегги, конечно, жадная шлюха, но мне ее почему-то жаль. А еще стало как-то скучновато.
– Madre de Dios! – Хавьер перекрестился. – А я даже не могу придумать причины. Наверно, я просто тупой cabron, если согласен на такое.
– Так… – Марк явно забеспокоился. – Вам даже не интересно, куда ехать?
– Нам куда интереснее, как по дороге туда с топливом, – пояснил Дуайт, взял у Морриса портсигар, который тот вертел в руках, вынул самокрутку. Покрутил между пальцами, понюхал, жадно втягивая сладковатый запах. – Много поставили на то, что закурю?
– Я не ставил, – Моррис усмехнулся, – ты ж мне друг. Так что там с топливом, падре?
– С топливом? Проблем не будет. Я тоже не ставил, Дуайт. Азартные игры греховны.
– Без топлива будет тяжело. А пешком сейчас очень жарко. – Хавьер вытер мокрый лоб. – Надеюсь, пятым с нами будет кто-то стоящий. И не женщина. А я поставил. Не подведи меня, Дуайт.
– Не женщина, – согласился командор. – Девушка. Но стоящая.
Хавьер вздохнул, но промолчал.
– Когда выезжаем? – спросил Дуайт, допивая кофе, залпом, хотя было желание растянуть на подольше.
– Сегодня. Лучше всего через час.
– Отдохнули… – Моррис встал. – Надо собраться.
– Берите только личные вещи и оружие. Боеприпасы пополним по дороге. – Марк потер переносицу. – Мне не хотелось бы рассказывать о месте, куда направляемся, но считаю, что вам стоит понимать, с кем мы столкнемся.
– Так… – Моррис сел обратно. – Я внимаю вам, падре, как внимал бы кимвалам звенящим и гласу Божьему.
– Не богохульствуй! – Хавьер показал Моррису кулак.
Командор одобрительно кивнул. Щелкнул пальцами, и прямо перед лицом Морриса заплясал небольшой огненный мячик, потрескивая и жадно мотая огненной гривой.
Моррис вжался в спинку кресла. Командор довольно кивнул, и мячик пропал.
– Дети Козлоногого хитры, опасны и не знают меры. – Марк вздохнул. – Каждый из вас понимает, насколько тяжело бороться с ними. Каждый не раз и не два участвовал в боях, очищал города и ранчо от скверны, выжигая огнем порождения зла. Но не каждый помнит, с чего все началось.
– Ваша Церковь знает, с чего началось? – усмехнулся Хавьер.
– Знала, знает и будет знать всегда. Церковь есть крепость Бога единого на земле, и служители ее записывают и помнят многое. Слушайте и попытайтесь понять.
Незадолго до начала Бойни в пустыне военные спрятали базу. На ней проводили исследования по нескольким направлениям, в том числе и по биологическому оружию. Создавали тех, кто сможет выжить в любых условиях, кто сможет победить там, где другие погибнут.
– Кто-то из персонала выжил? Это они побывали в форте?
– Скорее всего, нет. Они давно умерли, время… Но нашлись другие. Ткань от комбинезона, такие есть только там. Сейчас сделать такой невозможно.
– Церковь добралась до них давно? – уточнил Дуайт.
Он уже знал ответ, но хотел его услышать.
– Не только Церковь. Первыми туда добрались рейнджеры Пятого полка, пробиваясь через пустыню, когда гнали детей Козлоногого. Но пройти внутрь сумели только с помощью Церкви.
– И почему я не удивлен? – усмехнулся Дуайт. – И?
– И… Сам объект отдан гению, человеку, знающему и понимающему природу многих вещей.
– Для чего создавалась база? – перебил командора Дуайт.
– Для создания существ, которые смогли бы бороться с детьми Зла. Теми, кого называли предвестниками Бойни.
– Дела…
– Кусок ткани – от униформы, лежащей там на складах. И если этот клочок оказался здесь, то Локин начал собственную игру, вот и все. Как она связана с караваном из Орлеана… это неясно. Пока неясно.
– Мы же едем туда не только из-за ткани?
– Нет. – Командор нахмурился. – Две недели назад туда отправились мои братья. И не вернулись.
– Святая Виргиния, мать… – Моррис пожевал губами, скривился и продолжил: – Мать благочестивых намерений! Какого хрена, падре? Сколько было в группе ваших братьев?
– Пятеро.
– И мы тоже впятером?! Не командоры, а простые рейнджеры… – Моррис сплюнул прямо на начищенный пол. – Мне и сказать нечего…
– Моррис! – Дуайт повернулся к товарищу. – Не пугайся раньше времени. Нам туда стоит хотя бы доехать. А там разберемся.
– Ну да. – Подбородок с торчащей неровной бородкой уставился на командора. – А что нам за это перепадет, если сделаем все как надо и вернемся?
– Церковь Бога истинного не забывает своих долгов. – Марк вздохнул. – Никогда.
Моррис не ответил. Хавьер достал полоску лакрицы и с натугой откусил кусочек. Дуайт встал.
– Последний вопрос, отче.
– Да?
– Этого, как его, Локина…
– Что за чертово тупое имя? – Моррис встрял, тоже вставая. – Он кто? Макаронник? Или еще какой-то европейский педик?
Марк поморщился.
– Хотел бы я, чтобы он оказался содомитом из Старого Света, но нет. Он русский.
– Чертов хрен святого Беды! – Моррис закатил глаза. – А этот-то откуда взялся?
– Да и ладно, угомонись, Моррис! – одернул его Дуайт. – Отче, чего не хватало этому человеку, если его наняли и Анклав и Церковь? Для чего ему творить зло?
– Знаешь, Дуайт… – Марк поднял глаза. – Мог ли знать Сын Божий, целуя Иуду, о тридцати сребрениках?

Хавьер, сопя под нос, принес большую жестяную бочку с топливом. Мойра, вертевшаяся у «Кугуара», только охнула, глядя на такое. Дуайт, отвернувшись, улыбнулся. Сам он, увидев этот цирковой фокус в первый раз, удивился. Потом попробовал поднять все эти сколько-то там галлонов газолина. Чуть позже пришлось отправиться к Салливану, хирургу отряда, чтобы пожаловаться на боль в спине. Больше такого Дуайт себе не позволял. А Хавьер? Нравится ему так таскать топливо, так и пусть его.
– Ну, надо же… – Моррис, зайдя в гараж, покачал головой. После того как закинул в открытый бортовой люк пожитки. – А ты как, с барной стойкой к нам заявилась или только сама по себе?
– Сама, – ответила Мойра и перестала улыбаться.
– Мы парни гостеприимные. – Моррис покосился на нее, прикуривая. Дым поплыл под высокий ребристый потолок. Хавьер, проходя мимо, ткнул Морриса в бок и показал на бочку с топливом, опустошенную и приставленную к двум ее сестрицам.
Моррис жадно затянулся и затушил окурок об каблук. И снова повернулся к Мойре.
– Не подозревал, что у тебя есть нормальная одежда.
Ну, тут Дуайт с ним согласился. Вместо своих обычных подвязок, коротких топов и полосок, по недоразумению обзываемых юбками, Мойра пришла одетая как девчонка с ранчо. Джинсы, высокие сапоги, пальто до середины бедра. Правда, вместо шляпы она нацепила бейсбольную кепку, но все же, но все же…
– Так, а ты чего вообще заявилась, милашка? – поинтересовался специальным голосом для мелких ссор Моррис. – Чего тут забыла?
– Моррис! – Дуайт закрепил на дугах борта запас дров. – Она едет с нами.
– Какого, простите, миз, хрена, командор? – Моррис сплюнул, едва не попав на коленку Мойры. – На кой хрен она нам сдалась? А? Я понимаю, что командор говорил про какую-то девку. Но не про нее же? Она же хренова официантка!
В воздухе свистнуло и тут же чавкнуло в досках, настеленных по полу гаража. Рядом с первым ножом возник, с задержкой секунды в полторы, второй. Зазвенел, покачиваясь и ожидая третьего, лежащего в ладони Мойры.
– Да ладно тебе, Моррис, не переживай. – Мойра сплюнула под ноги рейнджеру, чуть не попав тому на сапог. Щелкнула лопнувшим пузырем жвачки. – От меня толку куда больше, чем вреда, сам увидишь.
Моррис не ответил. Забрался внутрь броневика и развалился на лежанке. Хавьер, неодобрительно косясь на Мойру, полез на свое место.
– Будет тесновато, – предупредил Дуайт. – Не страшно?
– Было бы чего бояться, – парировала Мойра и забросила внутрь две большие походные сумки. – Не так и далеко придется ехать.
– А когда доедем?
– Ты удивишься… – Мойра надула пузырь жвачки и усмехнулась. Одновременно. – Тебе понравится, Оаху.
– Хорошо. Командор идет. Прыгай внутрь… чистая душа.
Мойра показала язык и скакнула в люк.
Марк принес в руках что-то длинное, завернутое в брезент, и устало поставил «что-то» к борту.
– Надвигается буря. Нам надо торопиться. На западных воротах лежит подписанный приказ о срочной отправке твоей группы к Меллоуну.
– Хорошо. А как мы сможем проехать через территорию Козлоногого?
– А это сюрприз.
– Ты прямо Санта.
Взгляд командора потяжелел и стал ощутимо холоднее.
– Неверная интерпретация самого имени не делает это существо чем-то хорошим.
Дуайт пожал плечами.
– Да и ладно. Я язычник, ты же знаешь.
Командор кивнул и протянул Мойре, высунувшейся из нутра броневика, свой сверток. Дуайт осмотрелся, так, на всякий случай, но подозрительного не наблюдалось. Он полез в «Кугуар».
– Что это вообще? – поинтересовался Моррис, показывая на сверток. – Хоругвь с божественным ликом? Будем им отбиваться от детей зла?
Марк покосился на него и ничего не сказал. Хавьер, погладив висевшее на приборной доске маленькое распятие, помянул обязательную санктумарию и тоже промолчал. Мойра не выдержала:
– Не богохульствуй!
Дуайт протиснулся мимо нее и забрался в седло башни. С Моррисом стоило поговорить, но не сейчас. Сейчас стоило опять привыкать к привычному прицелу орудия.
– Хавьер? – Дуайт принюхался.
– Да, командор?
– Ты где-то масло разлил?
– Немножко, убрал уже.
– Засранец.
Хавьер помолчал. Но недолго.
– Взял у Санчеса новый топор. Наш совсем затупился.
– Угу, взял… Позаимствовал?
– Да.
– Очень порадуюсь, когда он набьет тебе твою наглую усатую рожу.
– Почему? – удивился Хавьер.
– Почему, почему… – Моррис накрыл лицо шляпой, удобнее устраиваясь. – Потому что он тебе ее набьет, только если мы вернемся. Я ему даже доплачу.
– Еще друг называется, – фыркнул Хавьер.
– Они так всегда, святой отец? – поинтересовалась Мойра, примостившись на второй лежанке.
– Да. Понемногу стараюсь отучить их хотя бы от сквернословия. – Марк сел рядом с ней, снял плащ. Кресты на наплечниках блестели в неярких отсветах трех лампочек внутри корпуса. – Недостаток веры, да…
Недостаток веры… Дуайт протянул руку и достал из кармана для орудийных щеток пачку жевательной резинки. В отличие от суррогата розового цвета, в очередной раз лопнувшего между губами Мойры, его пачка была настоящей. Живая смолка, домашняя мятная эссенция и немного сахара. Подлинная драгоценность, купленная у торговцев из Орлеана.
Мойра повела тонким хитрым носом, втянула воздух и уставилась на Дуайта. Растянула губы в усмешке.
– Наш настоящий рейнджер имеет слабости?
Дуайт кивнул.
– Ты мне нравишься, – сообщила девушка. – Ты просто душка, милый строгий Дуайт. Прям плюшевый мишка на Рождество.
Хавьер завел машину, и броневик мелко завибрировал, разогревая двигатель. Моррис, как и обычно, уже спал. Первый час езды от форта неопасен. Хавьер вывел броневик из гаража. Дуайта подкинуло, заставив вжать голову в плечи. Все-таки старина «Кугуар» не отличался большим удобством.
Дуайт прижал лицо к бронестеклу «глазка», выглянул наружу. Форт жил обычной жизнью.
Пыль и песок носились по улицам, закручиваемые ветром, обсыпали прохожих. Катил тачку с землей огородник Стэллоун, разводивший турнепс и шпинат. Куда меньше он любил разводить картофель, но именно его продажей и жил. Землю в форт привозили с востока, как и удобрения или семена. Так что, как ни прибеднялся Стэллоун, но скрягой его считали явно не зря. Хорошая землица стоила немало «орлов».
Прогуливались под зонтиками две совсем юные миз, дочери недавно приехавших гарнизонных офицеров. Высокие, с талиями, перетянутыми до осиных, и крепкими задками. Модницы, как на взгляд Дуайта. Обе давно привлекали взгляды и вольных бродяг-диггеров, и рейнджеров, и, что не казалось странным, курившей перед командорией Хлои. Вкусы и взгляды Хлоя не скрывала, а в дальнюю командорию не попала только из-за таланта медика.
Наверняка скрипели на ветру жалюзи и ставни, в этом Дуайт не сомневался. Кирпич, камень и доски, давно ободранные ветром и песком от краски, ржавое железо низких крыш. Растрескавшаяся улица, носимая взад-вперед пожелтевшая коробка из-под сигарет, кренившиеся вниз фонари. Форт-Кросс, переживший ночь, спокойно пережевывал половину наступившего дня. На кативший куда-то броневик внимания никто не обращал. Пусть он и был одним из семи оставшихся.
– Жизнь не хочет заканчиваться, несмотря ни на что. – Марк щелкнул четками. – Разве что люди часто не видят главного за второстепенным. А потом удивляются невозможности поговорить с кем-то, кто жил еще минуту назад.
– Я вроде ничего не говорил, – проворчал Дуайт. – Нет привычки говорить под нос.
– Ты очень красноречиво хрустел пальцами. Это вредно, артрит перестал обращать внимание на возраст.
– Обожаю снова слушать правильные, хорошие поучения… – пробормотал из-под шляпы Моррис. – Мне очень не хватало их целых два дня.
– Ворота. – Хавьер обернулся к ним. – Командор, у тебя лист от Шепарда?
– Да. – Дуайт достал из внутреннего кармана подписанный комендантом приказ. – На. Едем в сторону?
– Вегас. – Марк щелкал четками. – Именно в ту сторону.
– Хреново, – отозвался Моррис, подняв шляпу на лоб. – Весьма, да, Хавьер?
– Si. – Хавьер даже обернулся. – Очень хреново, ombre.
Дуайт промолчал. Дождался нового рывка «Кугуара» и первых мягких толчков покрышек по песку и снова вернулся к наблюдению.
– Почему очень хреново, мальчики? – Мойра толкнула Морриса. – Водитель занят, командор многозначительно молчит… А, Моррис? Тебе отвечать.
– Изабель… – протянул Моррис. – Прекрасная, как непорочная Гунхильда, Изабель. Хотя, что и говорить, нет. Изабель прекраснее. Она же брюнетка. И глаза у нее черные-пречерные.
– О, Изабель… – протянул Хавьер. – Madre de Dios, что за женщина. Bruja, не женщина.
– Изабель, – согласился Дуайт. – Изабель Эрнандес де… чего-то там. Не особенно хреново. Все-таки расстались мы с ней по взаимному согласию.
– Он умный, наш командор, – поделился Моррис, – но порой такой дурак.
– Ну да, – Мойра улыбнулась, – в данном случае, действительно, не самое умное мнение.
– Изабель Эрнандес де Сааведра. – Марк покачал головой. – Не самый лучший расклад, да…
– Что? – Дуайт покосился на него. Дошло чуть позже. – Она-то при чем?
– Нужна, как проводник. По карте мы не сможем найти объект. Она была во всех точках маршрута.
– Когда?
– Около года назад. Водила туда караван с припасами.
Дуайт вернулся к увлекательной слежке за пейзажем. Была так была. Не рассказала… что поделаешь, женщины.
– Все зло от женщин. – Моррис вытянул ноги, заложив руки за голову, поерзал на лежанке. – Всегда и везде.
– То-то, смотрю, ты постоянно злом сам себя окружаешь, – фыркнула Мойра. – Нет?
– Закаляю сам себя в борьбе с ним, – Моррис закрыл лицо шляпой и забубнил из-под нее: – Чтобы быть всегда готовым.
– Не старайся показать себя хуже, чем есть, – вздохнул командор. – Это не мое дело, солдат, но прими мое мнение таким.
Моррис почесался.
– Бесполезно спорить.
– Хватит ругаться, amigo, – пробасил Хавьер, – еще успеешь надоесть.
– Ну, друг, если ты просишь, то не буду.
– Врун ты, Моррис, – Мойра полезла в сумку, – не такой уж ты и злой. Хотя хватает, конечно. Зло от женщин, женщина – само зло…
– И цветные, – закончил Моррис, – именно так.
– Cabron! – Хавьер шумно вздохнул. – Сивый шлюхин сын.
– Ты, дружище, к ним не относишься, ты мексиканец.
– Да пошел ты в… – водитель сплюнул, тут же затерев плевок сапогом, – все равно ты козел.
– Рты прикройте. – Дуайт свесился вниз. – Моррис, следи за словами. А ты за дорогой.
Молчание продержалось недолго, и странно было бы ожидать чего-то другого.
Дорога, пусть и не самая дальняя, стремится к разговору. В вагонах Трансатлантической железнодорожной компании, как говорили знающие люди, даже есть исповедальни. Что поделать, изливать душу – давняя мода среди христиан.
Дорога решает многое за людей. Если идешь пешком, то не до разговора с соседом. Переставляешь ноги, и все. Шаг за шагом, увязая в горячем море песка, густой жиже болот, разрывая плотную, высотой по колено, траву прерий или грохоча каблуками по твердокаменной и выжженной доске солончака. Тут не поспоришь, не расскажешь за просто так байку, не похвастаешься девчонкой, подцепленной в городке, оставленном далеко за спиной. Нет, во время привалов – так сколько угодно. Но только не когда идешь.
Пройди с десяток миль, нагруженный под завязку, под солнцем, ливнем или в метущую зимнюю вьюгу, и посмотри, захочется ли тебе трепаться на ходу? Если ноги наливаются тяжестью, если пальцы скользят друг по другу от слипшихся остатков носков и густой грязи заношенной кожи, не до разговоров. Да даже если трясешься в седле, привычно подпрыгивая в ход коня, тоже не совсем то. Особенно когда есть куда торопиться.
Но сейчас, вот так, как внутри «Кугуара», можно и слегка распустить язык. Опасно ли за сталью бортов? Конечно, да еще как. Но это привычно. Сам Дуайт всегда располагался в башне. Он лучше Морриса видел опасность, лучше обращался с «браунингом» и его лентами. А потому слушать разговоры снизу ему доводилось часто.
Сколько лет они втроем поднимали в воздух пыль дорог? Дуайт знал точно. Три года, десять месяцев и три с половиной недели. С Моррисом они знали друг друга куда дольше, на целых пару лет. Целая вечность, если задуматься. Да, броневик стал их домом почти четыре года назад. А они до сих пор не дали ему имя, вот незадача.
Хавьер называл собственную машину то «другом», то «Господом Богом про́клятым куском жести», закипая от одного его вида и поминая всуе и Отца Всевышнего и всех его ангелов. Про настоящее имя для здоровенной железной посудины на колесах он не задумывался.
Моррис, будучи в хорошем настроении, порой что-то чиркал на куске картона, изобретая разные варианты названий. Особенно Дуайту глянулись несколько: «Злоеб…й сукин сын», «Жнец судеб» и «Бинго». Но потом, как правило, Моррис впадал в меланхолию, ворчал и плевался, рассказывая о детстве и о кораблях в Орлеане, которым одним пристало иметь имена.
Сам Дуайт относился к вопросу легко. Ему хватало данного броневику от рождения. «Кугуар» и «кугуар», чего еще надо?
Броневик служил хорошо. Порой его загоняли на ремонт, порой почти восстанавливали. Бронированных машин в Анклаве не хватало, и за свою экипаж Дуайта держался. Да, им самим требовались полновесные серебряные кругляши на жизнь, и, как говорил Моррис, еще и на девок. Но «Кугуар» требовал не меньше. Чего стоил полный комплект новых покрышек?! Довольно многого. Мизинец Хавьера, почти перерубленный пополам картечью до самого конца не сдававшихся братьев Бритл, не гнулся до сих пор. Зато комплект они купили. На «орлов» за их головы.
Пыли и песка вместе с травой, гравием, грязью и водой эти самые покрышки перемололи немало. Кроме оплачиваемых Анклавом рейдов, Дуайт брался за любую возможность заработать.
Экипаж возил почту. Экипаж возил медикаменты. Экипаж возил пассажиров. Экипаж подрабатывал охотой за головами и транспортировкой заключенных. И вот тут-то разговоров было – не перечесть.
Курьеры Анклава и курьеры с Ист-Кост, едущие на запад, курьеры Вест-Кост, едущие на восток. Священники Новой Церкви и отцы-инквизиторы со своими «клиентами». Богатые промышленники, скотоводы и торговцы, неожиданно оказавшиеся перед выбором: ехать медленно, красиво и спокойно в поезде, с возможным опозданием, или садиться в чертову стальную колымагу Дуайта и компании. Важные и не очень шишки, возвращающиеся домой, в Город ангелов. Головорезы в наручниках и взятые под защиту свидетели. И даже пару раз, несмотря на очевидную глупость, Дуайту приходилось перевозить дорогущих шлюх.
И уж тем для разговоров внутри железного колесного гроба хватало. От цен на все дорожающее мясо до обсуждения качества чернил для комендатуры и суда. От сплетен о новой любовнице мистера Корригана, владевшего несколькими мельницами на юге, до богословских споров о настоящих причинах Бойни. Да, так оно и было.
– Командор? – Моррис явно не решался переходить на «просто Марк», но и «святым отцом» звать перестал. – Место, куда мы должны попасть… что оно из себя представляет?
Судя по шелесту и еле слышимому хрусту, Моррис сворачивал одну из трех самокруток на «дорогу». Дуайт бросил курить табак, и Моррис, уважавший его в меру сил, старался курить не более трех самокруток на день пути. Внутри броневика. Правда, самокрутки оказывались немаленькими, да и начинял он их чем-то очень и очень крепким.
– Сеть из нескольких бункеров и связующих ходов. Довольно большие помещения с хитрой системой коридоров, офисов, подсобных помещений и самих лабораторий с испытательными стендами и залами.
Марк достал один из своих револьверов. Ершики, масленка и полоска ткани появились вслед за оружием.
– Там опасно. И страшно. Мои братья, побывавшие в лаборатории, вернулись потрясенными. Но комплекс был нужен, вернее, его тайны. Разгадай их… кто знает, что получится.
Дуайт покачал головой. Когда командоры чего-то опасаются или о чем-то переживают, стоит ждать большой беды. Нервы у святых отцов отличаются завидной крепостью, не чураясь самых серьезных потрясений.
– А в чем опасность? – Моррис чиркнул спичкой, прикуривая. Зашипела, разлетаясь бенгальским огнем, фосфорная головка. Сладковато и тяжело запахло табаком. Латакию сюда, в Анклав, везли из Виргинии, стоил этот табачный сорт немало, пусть и не пользовался особой популярностью. А вот Моррис его порой весьма любил.
Густой и пряный аромат потек внутри «Кугуара». Никто не возмущался: дорога, она и есть дорога. Комфортно должно быть всем. Пусть, конечно, и в меру. Зато Моррис любил остановки, добавляя к трем самокруткам обычные сигаретные перекуры.
«Кугуар» катил по остаткам автострады. Шоссе номер какой-то, порванная артерия погибшей от гнева Господня страны. Ветер мел перекати-поле, песок, пыль, мириады останков жуков, муравьев, термитов и прочей братии. Ветер хлестал по бортам броневика, желая попасть внутрь.
Небо привычно хмурилось. Скручивало себя в выцветшие желтые спирали, стараясь ядовито плюнуть вниз. Старая знакомая картина: буря, очередной маленький и огромный катаклизм. В Форте наверняка закрывают жалюзи, затягивают запоры герметизации, готовят маски с баллонами. И зря. Земля Дьявола любит обманывать. Дразнит и пугает надвигающейся бедой, темнеет аспидными полосами, чтобы уйти к пустыне.
Да так поступала не только природа. Что там говорить, если его Изабель имела от него тайны? Скрывала дела с Церковью, просто молчала и ничего не рассказывала?
Дуайт почесал зудящую моко . С женщинами всегда так. Ты думаешь – все, забыл. Но не тут-то было. Старая любовь, она, что и говорить, неожиданна и коварна, прямо как… как… Дуайт не смог придумать, как что именно коварна старая любовь.
Броневик вовсю мчался вперед. Серая пыль, смешиваясь с серым песком, тянулась шлейфом. Хрустела под наполовину вытертыми покрышками, жадно тянулась в щели машины. Порой похрустывала уже на зубах пассажиров.
Мерно гудел двигатель, защищенный, кроме металла, дополнительным полимерным кожухом. Тихо и едва слышно сопел не дождавшийся ответа и разом уснувший Моррис. Щелкал четками командор. Сжавшись калачиком, читала книгу Мойра. Дуайт довольно кивнул. Ехать почти двое суток, не меньше. За это время успеется и переговорить обо всем, и надоесть друг другу, и страстно желать выбраться за надежные, крепкие и добрые борта. А пока можно и помолчать.
Дуайт сел удобнее и снова припал к панораме.
Пустота. Накатывающая издалека ночь. Пожелтевшая юкка. Торчащая перьями острая и жесткая трава. Кружащий вдалеке крылатый хищник. Изредка мелькающие за проволочными заборами зеленые поля. Милый родной край.
Как-то раз его спросили: зачем? Зачем ты занимаешься неблагодарным делом?
Дуайт пожал плечами и пошел себе дальше. Порой выбор за нас делает судьба.
Дед говорил: так выпал жребий, и другого просить не надо.
Дуайт и не просил. Ему не о чем было просить и некого тоже. Кого?
Дуайт знал имена. Дед, тот, что дал Дуайту все, не скрывал от внука ничего. И имена тех, кого его предки-арики видели сами, намертво въелись в память.
Туматауэнга, повелитель войны и отец воинов, сокрушитель врагов, попирающий гору черепов, пожиратель душ и сердец павших на полях битв. Суровый и твердый, как камень гор Аотеароа, опасный и хищный, как подводный охотник мако.
Что сказал бы он Дуайту, идущему по его пути почти всю свою жизнь? О чем рассказал бы ему Дуайт, не видевший мира с самого рождения?
О том, как подросток, только-только становящийся мужчиной, искал убийц своего деда? Как шел по оставленным на песке отпечаткам, как ловил ветер, несущий запах тела, как искал взглядом клочки ткани на колючих акациях?
Первый бой, настоящий, до единственного выжившего, до последней крови, до хрипа из перерезаемой глотки, Дуайт принял в тринадцать. И помнил об этом всегда.
Сколько боев выпало деду? Этого он не знал. После первых Врат на землю пришла Бойня. Сразу же после Пламени Божьего. Дед, потерявший в первые дни почти всех родственников Дуайта, принял жребий и прошел по своему пути до конца.
Машину тряхнуло. Дуайт щелкнул зубами, чуть не прикусив язык. Этого ему не хотелось. Он посмотрел внутрь.
Моррис перевернулся на бок, скинул сапоги и распустил слюни по собственному спальному мешку. Вот так всегда. Как заснет крепче, становится похож на ледащую охотничью псину. Точно, вон, дернулся пару раз, как будто за кроликом побежал.
Командора он практически не увидел. Тот пересел на второе кресло, рядом с Хавьером, смотрел вперед через щель в защитном люке. Четки щелкали, скорее всего, судя по подрагивающим крупным косточкам из металла. Если Дуайт не ошибался, то четки командора состояли из стальных гранатных колец и девятимиллиметровых пуль штурмового «браунинга».
Мойра, поджав ноги, читала большую книгу. Судя по цвету и полустертому названию, Библию. Она подняла голову, глянув на Дуайта, и показала ему длинный узкий язык.
Да уж, чего еще он заслуживает?
Двигатель «Кугуара» ровно гудел, машину чуть потряхивало на неровных потрескавшихся остатках хайвея. Дуайт вернулся к собственным мыслям. А мысли, вот незадача, крутились вокруг Изабель.
Странным казались многим их отношения. Гордая и недоступная чернокудрая Изабель, плюющая на «золотых мальчиков» Вегаса и наезжающих временами надутых шишек из Города ангелов. Мрачный, всегда спокойный и не особо общительный Дуайт, маори, «пустынный брат» с лицом в татуировке и с домом-бронеавтомобилем.
Но они случились. И были. Горячо, страстно и недолго. Шрамы в душе или на сердце? Будь Дуайт христианином, может, и поверил бы в такое.
Но…
«Кугуар» встал. Так умел делать только Хавьер: резко, но чтобы никто не полетел лбом в металл, не выбил зубы или не сломал пальцы на руках. Хавьер остановил машину ровно и плавно.
Дуайт, разозлившись на себя, прижался к панораме прицела.
– Что за черт! – Моррис, еще не поднявший шляпы с глаз, но уже взявшийся за винтовку, вставать не хотел, чертов лентяй. – Хави?
– Помолчи, солдат, – одернул его командор. – Дуайт, видишь?
Да, он видел.
Ветер, гонявший по серому полотну дороги песок и пыль, стал сильнее. Но занести следы, уходившие за торчавшие обломанными зубами невысокие скалы с каньоном между ними, не мог. Хотя сейчас это оказалось совершенно не важным. Из темного провала меж серо-красных, в белых прожилках слюды, камней к ним шел человек. Или, скорее, оболочка человека.
Дуайт подкрутил верньер, приблизив замеченное. Выругался, понимая, что остановка неизбежна. Потому что «пустынные братья» не могут проехать мимо такого.
Белая пористая кожа с еле заметными черными разводами сатанинского живого дыма под ней. Лопнувшие алые звездочки сосудов, пустые и одновременно безумные глаза. Движения механизма, не человека, целенаправленно идущего к ним. И зарождающаяся на северо-западе черная паутина дьявольской бури с земель Козлоногого.
– Ловушка? – спросил Марк, повернув к нему голову.
– Скорее всего, – проворчал Дуайт, – но выходить придется.
– Придется, – согласился командор, – это наш крест, нам его и нести.
– Что там? – Моррис, совершенно проснувшийся, уже выщелкнул магазин, проверяя патроны.
– Порабощенный, – ответил Дуайт и со скрипом развернул маску. – Мойра, ты умеешь пользоваться пулеметом?
Он был готов удивиться, и она его удивила, кивнув.
– Ты и впрямь талантлива, – проворчал Моррис и покосился на нее с еле заметным раздражением. – Будь с ним аккуратнее.
– С кем?
– С любимой мясорубкой нашего кап… сержанта Оаху. – Моррис заговорщицки подмигнул девушке. – Я порой не понимаю, кого он любит больше: женщин или свой башенный «браунинг»?
– Трепач. – Марк поднял маску к лицу. – Ты, Моррис, когда бываешь серьезным?
– Прямо сейчас, padre, вы вновь увидите серьезного Морриса. Как всегда, стоит появиться исчадиям зла, и я тут же преображаюсь.
Командор вздохнул. Порой Моррис бывал в ударе.
– Хави, прикрой нам тыл, – скомандовал Дуайт, поправил подсумки и наискось перебросил ремень винтовки. – Мойра, внимательнее смотри вперед, не оглядывайся. Хавьер сделает все необходимое. Я выхожу первым. Моррис, ты через три секунды за мной. Марк, замыкаешь. На счет пять. Раз, два…
Марк поднял «исповедника». Обычно командор не любил длинноствольное оружие, но в дорогу выбрал именно автоматический карабин сорокового калибра. Дуайт даже не задумывался о пулях. Разрывные, надпиленные крестом, блестевшие изнутри чистым светом серебра.
Моррис нацепил маску, хрюкнул и взялся за колесо гермозатвора люка. С шорохом и шелестом внутрь машины потянулся песок. Дуайт вышел быстро, прижал приклад к плечу и огляделся.
Фигура обращенного неуклонно приближалась к машине. За спиной лязгнули набойки каблуков, и Моррис приземлился рядом с ним. Наглый задира Моррис, превратившийся в Морриса-убийцу.
Рука командора, затянутая в кольчужную перчатку, тронула плечо Дуайта. Все, тройка готова двигаться вперед. Сзади скрежетнул штурвал затвора, надежно запечатав оставшихся внутри «Кугуара».
Шорх-шорх, подошвы топтали песок, белое перекошенное лицо становилось все ближе. Обращенного остановил Моррис. Автоматический «ругер» коротко кашлянул глушителем, две пули раздробили бывшему человеку колени, заставив того упасть.
Воздушная смесь шла по шлангу беззвучно. Стекла, поляризованные и темные, не потели. Дуайт порадовался, что успел заскочить в мастерскую сразу после приезда в Форт-Кросс. Пытаться воевать, ничего не видя, крайне глупо.
Обращенный заворчал, и рокочущий горловой звук пробился даже через маску. Он протянул руку к Моррису, даже дернулся, пытаясь встать и дотянуться до него. Приклад ударил быстро, мелькнул светлым пятном дерева и металлом оковки. Левая рука хрустнула, очередь плеча пришла чуть позже. Моррис пнул существо ногой, заставив опрокинуться, нагнулся и споро воткнул ему в рот деревянный кляп.
Свойства таких вот деревянных пузанчиков, вырезанных из сикомора, открыл один из ветеранов рейнджеров, и ученые, ломавшие голову над разгадкой, ничего не добились. Дуайта их работа интересовала мало. Если такой вот мраморно-белый уже не человек после куска дерева в зубах замирает, то и ладно. И хорошо.
Командор показал пальцем вверх. Дуайт повернулся и понял, что семя дьявола обошло их стороной. Кажущаяся живой черно-серая туча, сверкая алыми всполохами, уходила дальше. Он кивнул, одновременно засунув ладонь в небольшой промасленный кожаный чехол, прикрепленный сбоку.
Корпус анализатора давно треснул. Но сам прибор работал нормально, без сбоев. Дуайт всмотрелся в крохотный дисплей, искренне желая не увидеть красноватый отсвет. Щелк-щелк-щелк, таймер отсчитывал положенные десять секунд. Рядом остановился Моррис, покосился на анализатор. Вздох Дуайт не слышал, скорее почувствовал.
Дисплей осветился ярко-зеленым светом. Дьяволова семени рядом не оказалось. Моррис расслабил ремни и тихо сдернул маску вниз.
– Приедем домой… – сказал Дуайт, снимая свою, – сразу в мастерскую, подгонять. Ты весь мокрый, камрад. Как можно настолько не любить себя, а?
– Хорошо, – буркнул Моррис и ткнул концом ствола лежащего и не дергающегося белокожего. – Посмотри, что-то он мне не нравится.
– Удивил, – усмехнулся Дуайт и наклонился, разглядывая черные нити, протянувшиеся по лицу. – Ему уже несколько часов. Марк?
– Какая разница? – Командор не смотрел на обращенного. Взгляд замер на камнях и темноте между ними. – Упокойте его с миром.
«Ругер» плюнул еще раз, разнося голову несчастного в крошку и лохмотья.
– А нам пора двигаться дальше. – Марк обернулся и призывно махнул рукой броневику. – Почему-то кажется мне, друзья мои, что дальше нам придется намного тяжелее.
Дуайт присмотрелся к следам, уже практически занесенным песком. Следы ему не понравились. Среди них четко виднелся один маленький. Конечно, можно предположить, что кто-то, решивший зачем-то отправиться в пустыню, всего-лишь маленькая женщина с крохотной ступней. Но почему-то Дуайт в это не верил.
«Кугуар», хрустя песком и еле слышно фыркая, подкатился сзади. Хавьер выглянул через свой люк, вопросительно поднял брови.
– Ждите нас здесь, – вздохнул Марк, – возможно, нам придется быстро уносить ноги.
Хавьер кивнул и спрятался.
Дуайт вновь двинулся первым. Шел к камням, стараясь уловить хотя бы что-то, отличающееся внешне. Слуги Козлоногого хитры и любят прятаться как во тьме, так и в тенях. Хотя не меньше они любят прятаться в мыслях человеческих.
Но ничего. Камни, гравий, песок, несколько летающих вокруг колючих шаров перекати-поля. Ветер выл, рвался за плотную кожу куртки и брюк. Дуайт насторожился, не сразу сообразив, что не так. Догадка пришла вместе со следующим порывом.
Здесь, посреди раскаленного противня Мохаве, ветер стеганул его холодом. Ударил по лицу жестким морозным хуком. Дуайт выдохнул, следя за чуть заметным, но самым настоящим парком изо рта.
– Что за срань… – Моррис провел ладонью по лицу. – Что за…
– Если бы я был моложе и неопытнее, – проговорил командор, накидывая капюшон, – то дважды, если не трижды подумал бы о дальнейшем пути, солдат.
– Почему?
Моррис поморщился от следующего воздушного удара.
– Холод не ночью? Как думаешь, сильно ли существо, сделавшее это? То-то и оно, что сильно. Поэтому и говорю, что если бы я был моложе и… Но я тот, кто я есть.
Командор шагнул вперед и пошел, не останавливаясь, в веющую холодом темноту. Дуайт, поморщившись от неприятного предчувствия, двинулся следом. Здесь, на самой границе песка и камней, блестели на солнце прозрачными гранями и таяли крошечные кристаллы снега. Моррис, помянув драную вавилонскую блудницу, чуть не оскользнулся.
Темнота оказалась не непроницаемо-черной. Твердая поверхность, высохшая серо-голубого цвета, глинистая, уходила чуть вниз. Пришлось двигаться аккуратнее, а в какой-то момент остановиться и достать из чехлов все необходимое для дополнительной помощи самим себе. У Марка, кстати, ничего подобного не оказалось.
Древко для копьеца леденело быстрее, чем скручивались половинки. Наконечник и острую пятку Дуайт закрепил как можно быстрее. Заметно холодало, и пальцы под плотной кожей перчаток мерзли. Марк стоял и ждал, поглядывая на своих спутников. Дальше идти оказалось чуть легче. Металл пятки копья удерживал вес хозяина и даже командора, когда тому приходилось опираться на спутников.
– Господь мой Иисус, как такое возможно? – Моррис, в очередной раз проехавший вперед, еле успел воткнуть древко в выбоину смыкавшейся поверху каменной стенки. – Padre, не подскажете?
– Здесь ведьма, – буркнул Марк, вцепившись в острые обломки справа. Ноги командора решили двинуться вперед, чуть не опрокинув его. – Сильная ведьма.
– И она сотворила такое?
– Тебе видится какой-то другой ответ? – Марк все-таки упал на колено. Дуайт успел подхватить его под локоть, больно прижав палец защитным щитком. – К вечеру должно похолодать, но не так. И следы.
Дуайта природа возникновения снега и наледи волновала чуть меньше, чем Морриса. Хотя, что скрывать, опасностью пахло все сильнее. Как обычно, угроза отдавала кровью. Ее, подсказывало обоняние, здесь пролили немало. А еще пахло тленом, необычно резко перебивающим холод. И чем-то еще, сладковатым, дразнящим и вызывающим еле заметную дрожь.
– Мы уже близко, – предупредил командор и поднял оружие, – будьте внимательны. Она очень опасна.
– Она? – Моррис перевел дух, остановившись и крепко вцепившись в древко. До конца спуска оставалось не так много, но лед стал более толстым и гладким. Ноги разъезжались.
– Она. – Марк протянул руку к камню и снял лоскуток тонкой материи. Поднес к глазам, понюхал. – Любит хорошие духи и носит шелк. А еще она знает про нас.
– И красит волосы в алый? – Дуайт наклонил голову, присмотревшись к щербине где-то на уровне его плеча. Волосы, несколько штук, волновались на ветру. Странно, что он их не унес. И волосы оказались длинными и действительно алыми.
– Алый Ворон, – покачал головой Марк, – вот мы с ней и встретились.
Дуайт не стал задавать лишних вопросов. Не то место и не то время. Алый Ворон так Алый Ворон. Порой знакомые ему женщины выбирали и более странные имена. Например, Барсук из Чероки-виллидж. Хотя она и походила на зверька крепостью бедер, но все же он так и не понял ее желания так себя называть.
Ветер взвыл из-за ближайшего поворота. Пахнул костром, густо настоянными маслами, паленой плотью и кожей. И кровью. Взвыл и принес с собой перекатывающийся ручьем на камнях смех. Женский, красивый и злой.
– Чертова сука… – Моррис выдохнул, в очередной раз прокатившись по совершенно заледеневшим камням. Пар взвился вверх, сильно, облачком. – Издевается?
Командор не ответил. Он смотрел на выступающий над поворотом высокий камень, расширяющийся кверху. Голова, лежавшая на нем, как на природном подносе, посиневшая, с прилипшими ко лбу черными волосами и усами, покрытыми инеем, бешено ворочала глазами и открывала рот, плюясь кровью.
Такого Дуайту видеть прежде не приходилось.
– Твою-то мать… – Моррис сплюнул. – Командор, надо же предупреждать.
Марк выпрямился, не глядя на него. На наплечниках тускло блестели заиндевевшие кресты.
– Да не убоюсь я зла, – командор шагнул вперед, перестав смотреть на голову, – ибо, идя долиной смертной тени, ты со мной, Господи.
Ветер взвыл пронзительнее, завопил сотнями диких разъяренных голосов, заклекотал вороньим граем тысячекрылой стаи. Небо, бывшее там, за кольцом скал, сияющим до раскаленной белизны и жарким, здесь оказалось другим. Оно бурлило водоворотами серых туч, стегало бичами вихрящихся острых снежных плетей.
Дуайт, уже касаясь приклада лицом, шагнул за поворот, готовый увидеть что угодно.
Снег лежал повсюду, полностью закрывая глубокую котловину. Шапками, блестевшими без солнца и переливающимися алыми россыпями крови, щедро обагрившей все вокруг. На глазах за считаные мгновения несколько каменных высоких пальцев обросли ледяной чешуей, закрутившейся вокруг них белой сверкающей змеей.
Обращенные, застывшие ломаными хрупкими от мороза статуями, закрывали обзор. Их оказалось не так и много, всего семь человек. Бывших человек, превратившихся в ледяных големов под голубовато переливающимися панцирями. Черные дьяволовы полосы под кожей, переламываясь под зеленоватой броней, жили собственной жизнью. Обращенные стояли не двигаясь, лишь черные, с синими искрами глаза следили за появившимися в котловине.
От них, петляя странными узорами, в середину каменной чаши уходил лабиринт, вычерченный багровым и алым. Дуайт сглотнул слюну, заметив маленькую фигурку, девочку, если судить по раздвинутым ногам. Совсем малышка, не старше семи лет, промерзшая полностью, она лежала прямо на черных камнях, растопив снег своим теплом. Снежинки плавно облетали ее, крутясь по спирали, не ложились на темные кудряшки.
Моррис не стал ругаться. И правильно, ни к чему.
За погибшей девочкой, лениво шевеля зелеными языками, плел судорожную вязь костерок. Именно от него, смешиваясь с холодным воздухом, тянуло тяжелым, пригибало к земле удушающим запахом обугленных рук, торчавших на толстых кольях. От странного лохматого клубка посередке, тлевшего, но не занимающегося огнем, плыл дурманящий аромат. Дуайт пожалел о снятых масках.
За изумрудно-странными языками пламени, плюя на холод и снег, босая, на широком и плоском камне танцевала Алый Ворон. Белая, как снег, окружавший ее. Гибкая, как змея-гремучка. Одетая в длинное платье из шелка и кожаный корсет. С длиннющими алыми волосами, прореженными широкой светлой прядью. Со свежевыскобленным черепом в одной руке и волнистым клинком в другой.
Она повернулась к ним боком, сдунула прядь, закрывшую глаза.
– Сам командор Марк, надо же… – Тонкие серые губы растянулись в улыбку. – И два самых настоящих техасских рейнджера, м-м-м…
Голос донесся через песню ветра. Низкий, пробирающий до печенок, отражающийся от ледяных и каменных стен. Моррис охнул и схватился за ухо. Дуайт покосился и увидел кровь, капавшую на снег. Чертова ведьма начала бой без единого движения.
– Я искала тебя, сраный крестоносец! – Алый Ворон переплела одну ногу вокруг другой, выгнувшись совершенно не по-человечески. – Искала и нашла, глупый святоша!
Девочка у ее ног шевельнулась и застонала.
– Да-да, джентльмены, вот так сюрприз… – Серые губы растянулись еще больше. – Невинное дитя, этот жертвенный агнец, жива, надо же.
– Не особо верьте ей, – покачал головой командор, – девочка мертва.
Обращенные качнулись к ним. Дуайт, заметив движение в снегу рядом с ними, присел на колено, прицеливаясь получше. Не пожалел. За промерзшими костяными пальцами тянулись длинные, перевитые между собой острые ледяные пики. Сжимали шипастые блестящие ледяные дубинки.
– Сраные снеговики… – Моррис сплюнул. – Такого у меня еще не было.
– Тебя, красавчик, убью после остальных, – ласково пообещала ведьма, – а голову твоего дружка заберу в коллекцию.
Командор выстрелил. «Исповедник» громыхнул, проделав изрядную дыру в одном из обращенных, разворотил его грудь. Лед разлетелся, смешавшись в полете с осколками костей и кровью. Черной кровью. Обращенный отлетел назад и лежал, дергая руками, и пытался встать.
Алый Ворон выгнулась еще больше и завопила, закричала, завыла. Моррис охнул и упал, зажимая уже оба уха.
– Присмотри за другом, – Марк хлопнул Дуайта по плечу и шагнул вперед. – Тварь, иди ко мне.
Снег закрутился сильнее, поднявшись в страшной круговерти. Дуайт почти сразу потерял командора из виду. Он схватил Морриса за петлю на разгрузочных ремнях и потянул к ближайшей, если правильно помнил, стене. Стрелять? В снежном крутящемся крошеве мелькнуло что-то и пропало. Стрелять здесь и сейчас? А командор? А девочка, если она жива?
Из-за белой стены донесся дикий вой Алого Ворона. Дуайт криво ухмыльнулся. С такими легкими и глоткой ей никакого другого оружия не надо. Но скоро стало не до улыбки.
Выстрелить он успел один раз. Две пули утихомирили неожиданно гибкую и быструю ледяную тварь, но и всего-то. Следующего из обращенных ему пришлось встречать ударом приклада, с треском раскроившего голову. Пронзив белый вихрь, в него вылетела острая сверкающая пика. Дуайт успел присесть, пропуская ее над головой, и тут же схлопотал по плечу жестким и острым.
Винтовка, зацепившись провисшим ремнем за остатки пики, скользнула вниз. Дуайт перекатился и коротко, без замаха ударил копьецом по мелькнувшему силуэту. Тяжелый треугольный наконечник с острыми гранями встретился с чем-то, лишь едва уступающим по прочности. Зазвенел, разлетаясь, кусок блестящего панциря. Металл ударил обращенного по шее, плеснув черной кровью.
Еще одного, с торчащим на голове острым ледяным гребнем, Дуайт встретил острой пяткой древка. Ударил что есть силы, понимая, что успевает ударить правильно. Граненый шип вошел под грудину, ломая лед с костями, прошел дальше, встретившись с упругим содержимым, и застрял. Намертво.
Прямо над его ухом грохнула винтовка Морриса. Тот, качаясь, залитый собственной кровью по самую грудь, встал и выстрелил. За снеговертью высоко взвизгнул обращенный и тут же замолчал.
– Осталось еще двое! – крикнул, пробиваясь сквозь вой ветра, Моррис. – Надо их найти.
Обращенные нашли их сами. Спрыгнули сверху, целясь острыми голубоватыми копьями. Дуайт успел отбить удар, ощутив, как спружинил и не сломался лед, покатился по камням, отталкивая от себя хрипящую тварь, рвущуюся к нему всем телом. Когда зубы щелкнули прямо у лица, Дуайт не выдержал, и амок вошел в него, ломая все так долго выстраиваемое спокойствие.
Твари, недолго думая, он просто скрутил шею. Развернул голову с вопящим ртом назад, прямо по линии позвоночника. Обращенный звонко и протяжно лопнул и заткнулся.
Схватив с пояса мере , Дуайт прыгнул назад, туда, где потерял в вихре Морриса. Он успел вовремя. Последний из обращенных сбил товарища вниз лицом, навалился сверху и старательно пытался перепилить его горло ледяным подобием пилы. Дуайт успел поразиться филигранной красоте ее полотна и зубцов, но ударил раньше. Темная от впитавшейся крови мере хрустнула еще одним черепом. Развалила, выбросив на снег серый скользкий мозг. Разом, как вываливается из скорлупы ядро ореха.
Дуайт подхватил Морриса, поднимая его на ноги. Снежная стена неожиданно рухнула, и наступила тишина.
Алый Ворон и командор застыли напротив друг друга. «Исповедник» Марка, сломанный, лежал рядом с телом все-таки мертвой девочки. Командор, откуда-то выудивший длинную цепь с грузилом на конце, крутил петли, не подпуская к себе ведьму.
Крутил он только правой рукой, зажимая конец оружия между телом и локтем. Левая рука висела плетью, капая темным на снег. Алый Ворон кружила вокруг него, все так же танцуя и не смотря в сторону командора. Но она явно выигрывала.
Дуайт вскинул винтовку, когда ведьма, подмигнув ему темным глазом, крутанулась, превратившись в искрящийся кристаллами льда торнадо. Снег вновь поднялся вверх, оплел противников, не давая Дуайту прицелиться. Клинок блеснул молнией, зацепил командора еще раз, под коленом. Тот покачнулся и чуть было не упал. Дуайт сплюнул и взялся за копье. Моррис, шатаясь, сделал то же самое, но покачнулся и сел на зад, ошалело глядя пред собой.
– Марк!!! – заорал Дуайт, понимая, что ведьма с красными волосами близка к цели.
Он сделал первый шаг, когда прямо в него, разом собравшись в воздухе, ударило несколькими большими кусками льда. Дуайт охнул и упал.
Ведьма торжествующе завопила, остановившись позади стоящего на коленях командора. Блеснул пляшущий языком огня клинок, нацелившись в открывшийся затылок.
Мимо все же поднявшегося Дуайта, жарко просвистев, пролетел клубок огня. Ударил Алого Ворона в грудь, сбив с ног и бросая назад. Та закричала сильнее, но уже от невыносимой боли. Платье и корсет занялись сразу, а от волос не осталось ничего, кроме короткой вспышки. Пламя перекинулось на шею и лицо.
– Помоги мне!
Мойра, скользнувшая в котловину, подлетела к Марку. Подхватила его под локти, покраснела, попытавшись поднять. Дуайт, опираясь на копье, поковылял к ней.
Отходили они быстро, хотя сил почти не осталось. Стены котловины тряслись, покрываясь трещинами. Снег и лед, шипя, таяли под появившимся над ними солнцем Мохаве. Дуайт, поддержав Морриса, идущего сбоку, оглянулся. Оглянулся и оторопел.
Кожа, налезая друг на друга лоскутами, новая и блестящая, захватила добрую половину лица. Черные глаза, злые и яркие, смотрели прямо на них. Алые волосы уже показались на голове. Но сил ведьме не хватало. Она ползла за ними, цепляясь черными от жара пальцами за камни, а над ней дрожали стены. Дуайт, придерживая командора, попытался поднять невесть когда подобранную винтовку, но не смог. Марк тяжело навалился на него, шипя сквозь сжатые зубы. Но Дуайт успел прочитать по губам последние слова Алого Ворона, и не удивился им. Многие обещали найти его и убить.
Но вот ей он поверил. И понял, что на одного врага у Дуайта Токомару Оаху стало больше.

Antem (The Unforgieven-II) 
Моррис любил шлюх. Шлюхи отвечали ему взаимностью. За полновесные серебряные «орлы» любовь кажется – горячее некуда. 
И пусть она, любовь, ненастоящая. Наплевать. Моррис умел привыкать ко многому, и к такой любви тоже. Лишь бы на краткий-краткий миг оказаться не одному. Услышать прерывистое, жадно хватающее воздух дыхание. Втянуть терпкий и сладкий запах женского пота и кожи. Ощутить жар обхватывающих его рук. Полных или худых, белых или черных, кофейных, желтых, любых. Почувствовать на лице щекочущие кончики волос, уткнуться носом в женский пупок, еле заметно дергающийся от его, Морриса, вечно колючей щетины. 
Моррис ждал каждого своего возвращения в форт. Ждал каждого городка на пути их броневика. Ждал каждого мгновения, врезавшегося в память не хуже выжженного тавра на бычьем боку. 
Он никогда не скрывал от своих женщин внимания к ним. Зато прятал от всех других папку с картонными листами и карманом для карандашей. И когда сил не оставалось, Моррис платил еще и садился на стул, табурет, лавку, ящик из-под консервов, кожаный диван или кресло. Курил, пил любимый бурбон и рисовал. 
При свете волнующихся свечей или мягкого керосина, моргающих электрических ламп, солнечных лучей через щели опущенных жалюзи и даже один раз при отблесках сгоравшего палисандрового спального гарнитура. Правда, тогда ему пришлось очень скоро валить из занявшегося дома, волоча за собой вдрызг пьяную Бейли. Или Энн, этого Моррис уже не помнил. 
Карандаши стачивались, картон заканчивался, а он искал новые листы, запасался карандашами или углем и продолжал рисовать. Скрывая от «пустынных братьев» привычку, не рассказывая и не показывая никому, кроме моделей. Грифель скрипел по картону, превращаясь в сдобных и веселых мексиканок, поджарых и не по-христиански распущенных краснокожих скво, томных и перламутрово-бледных белых девчонок, гибких и загадочно улыбающихся редких китаянок, плавных и крепких негритянок. 
Изгиб ложбинки позвоночника с алмазной крошкой капель пота. Еле заметные, уже сходящие следы на покрасневшей и еще не остывшей коже. Поворот головы со слишком ранними морщинами. Покачивающиеся, спокойно висящие или задорно торчащие груди любых размеров и форм. Моррис любил женскую красоту и искал ее снова и снова. 
Возможно, что именно из-за рисунков самих себя, настоящих, без прикрас, шлюхи любили Морриса еще больше. Ни одного листа, покрытого мелкими штрихами, у него не оставалось. 
А еще он совершенно не хотел связываться с обычными девчонками. Моррис их откровенно опасался. Отношений, а не женщин. Было с чего. 
Дуайт старался не спрашивать о его прошлой жизни, зная, что ответит товарищ. Чаще всего Моррис сплевывал, запихивал за щеку новую порцию табака и прикладывался к горлышку. Дуайт пожимал плечами и замолкал. Моррис жевал табак, глотал бурбон и смотрел на очередную женщину, продающую себя. Жадными голодными глазами. А еще Моррис никогда не умилялся детишкам. Даже самым милым из сопливых замарашек в обкаканных штанишках. 
Привязываться к ним, необходимым каждому уважающему себя мужчине-христианину, нельзя. Моррис считал именно так. Многие осуждали его за это. Кроме «пустынных братьев». У каждого своя история и свои желания. Если товарищ не думает о семье, так что такого? А уж причины такого отношения их совершенно не интересовали, чему Моррис только радовался. 
Потому что для Джимми купили клетчатый саржевый костюмчик и крепкие красные ботиночки. Джимми радовался и дудел в подаренную в довесок деревянную дудочку. Когда он хохотал, показывая первые вылезшие зубы, крупные, как у кролика, Мэри-Энн смеялась не меньше его. Моррис ощущал счастье и желание жить ради самой жизни. И кофейная кожа жены не раздражала, не заставляла злиться и звала притронуться к ней губами. Каждую ночь. А рисунки с ней Моррис хранил в нижнем ящике шкафа в подвале. Они ютились в самом уголке, прижатые друг к другу в плотной папке, не занимая лишнего места. Ведь свободное место принадлежало патронам, пороху, пулям и свинцу. 
Когда Моррис возвращался домой, вечером, рассветными сумерками, редкими дневными часами, на полку шкафа тяжело ложились две кобуры, пояс с кармашками под патроны и значок, шелестевший цепью для шеи. Аккуратно стриженный блондинчик Моррис подавал надежды и состоял на хорошем счету у шерифа. Огромного, лоснящегося темно-шоколадным лицом Оливера Мартина Дюморье. Чифом у Морриса ходил самый настоящий, пробу негде ставить на его чернейшестве, ниггер. 
Случись такое лет на десять с небольшим пораньше, Моррис первым бы плюнул в того, кто сказал бы про него такое. У него, Морриса, чиф – чистейшей породы ниггер? 
Джеймс Алан Моррис родился в Орлеане. Но город не стал его детским садом, школой и колледжем. Всем этим вместе, объединенным под крышей, стала миссия Общества Иисуса. Отец Натаниэль подобрал светловолосого мальчишку на улице, когда тот прятался на задворках таверны «У Шейди». В Колонии, в самом настоящем аду для живых. Но перед этим Моррису пришлось несладко. 
Луизиана пожинала плоды прошлого. Луизиана пропиталась ненавистью, болью и кровью цветных. Пусть и случилось это задолго до Бойни. Гнойник, зревший под ее благодатной почвой, не опал даже с отменой «Джима Кроу» к концу двадцатого века. Как и два столетия назад, все оставалось по-прежнему. 
Ниггер тут, ниггер там. Даже если он или она и вовсе не ниггер. Чванливый Юг всегда оставался самим собой. Убирать тростник доставалось либо темнокожим ребятам, либо опустившимся белым пропойцам. Работать в портах Залива приходилось им же. 
Маши тесаком от заката до рассвета, срубая упругие стебли, необходимые для дорогого тростникового сахара. Вытирай пот, градом катящийся по темной коже. Потроши с утра до ночи половину улова самого маленького рыбацкого судна, стоя по колено в склизких потрохах. Стой под моросящим южным дождем на остановке, дожидаясь автобуса до противоположного конца города. Уклонись от бутылки из-под «Корз», летящей в тебя из кабриолета, полного белых щенков. 
Доберись до трущоб, где живет уже черт его знает какое поколение твоей семьи. Послушай, как плачет за стеной совсем еще молодая проститутка. Да-да, она сама выбрала свою жизнь. Но стоит ли вдобавок к нескольким баксам получать несколько ударов по ногам от сытых и совершенно обнаглевших копов-ирландцев? 
Бойня не обошла Орлеан стороной. Она зацепила его, скрутив в плотный клубок страх и ненависть, чванство и гордость, жажду мести и тоску по лучшей жизни. Залив, взбурлив волнами, лишь помог. Река поднялась на три метра, заливая улицы и топя в темных водах не только жизни горожан, но и судьбу многострадальной Луизианы. 
Белые отошли к портам. Цветные заняли сам город. К крови, проливаемой детьми Люцифера, добавились ее потоки из-за новой войны. Но время всегда и все расставляет на места. Вместо врагов из плоти и крови, а порой и без нее, пришли другие. 
Эпидемия красной чумы прошлась по побережью Залива и берегам реки густой метлой. Коснулась всех: белых, черных, красных, желтых, метисов, мулатов, квартеронов и даже индейцев племени чоко, столетиями сидевших в лесах. Моррис выжил. Его семья – нет. 
«Сахарок», «белячок», маленький и оставленный всеми, много ли шансов выжить? Особенно когда ты один? И когда вокруг мстит за прошлые прегрешения белых господ, бушует цветная многоликая толпа? Он выжил. Один. 
Время пришло, и Луизиана села за стол переговоров. Торги прошли быстро. Время диктовало скорые решения. Цветные, те из них, что не смогли сбиться в кланы, вернулись на свои места. Вновь вооружились заступами, тесаками, мотыгами и отправились работать. Разве что бичами их лупили такие же черные, жаждавшие сладкой и сытой жизни, наркотиков, выпивки, белых шлюх и оружия. Взамен белые порты получали тростник, картофель, табак, свиней с курами и прочее, и прочее. 
Между Орлеаном и портами Залива выросло несколько новых городишек, смешанных, разноцветных и разномастных. Отсюда выходили в поля, на фермы и в леса те, кто так и не смог стать сильными. Здесь оказался в свои семь лет маленький Моррис. Здесь он заработал первый шрам на лице, оставленный острым концом сухой палки. Такими его лупили сверстники, ютившиеся в хибарах вдоль реки. 
Колония, мать ее. И никак больше никто и не называл протянувшиеся на мили муравейники из разваливающихся старых домов, сколоченных кое-как из чего попало хижин и просто лачуг, собранных из стенок ящиков, кусков кровельного железа и автомобильных рам. 
Моррис ютился на задворках старого, скрипящего досками дома с четырьмя невысокими колоннами. Во дворе, заваленном ржавыми умирающими автомобилями, кучами песка, ломаным инструментом и куриными перьями, даже стоял небольшой фонтан. Расколотая чаша и две трети красивой голой миз. Моррис, тихонько обитавший в закутке большого подвала вместе со старой кошкой Лиззи, выбирался по утрам полюбоваться им. 
Прожил он там недолго. Хозяин, вернее, новый владелец дома, мистер Хайзенберг, решил сразу сделать несколько вещей. 
Начать варить в подвале «голубой лед». 
Очистить подвал от хлама. 
Завести блад-терьеров для защиты подвала. 
Второй шрам, так же, как третий и четвертый, Моррис получил именно от них, удирая по улице. Лиззи лишь хрустнула позвоночником на клыках первого пса, подарив Моррису шанс. Бедная Лиззи, облезлая теплая и добрая Лиззи, пахнущая пылью, теплом и мышами. 
На свою беду, кроха Моррис решил поселиться ближе к Орлеану. Прямо в Яме, предпоследнем куске Колонии перед городом. Там его и поймала свора Джека. Там его и нашел отец Натаниэль, не побоявшийся разогнать мелких, но опасных цветных хищников. 
Миссия Иисуса милосердного, ютившаяся за крепкими стенами с колючей проволокой и охраняемая десятком бородатых хмурых белых, приютила одинокого мальчугана. Чуть позже Моррис понял, что куда больше, чем людей, обросших густыми бородами и обвешанных оружием, местные боятся троих спокойных и уверенных в себе святых отцов. 
Он рос в миссии до шестнадцати лет. Учился грамоте, счету, борьбе, истории, географии, обращению с оружием, учился рисунку, учился всему, что давали ему и десятку других ребятишек иезуиты. К одиннадцати годам Моррис перестал ненавидеть цветных. Его лучшим другом стал метис Джо Секвойя. В семнадцать, когда Моррис уже нацепил значок помощника шерифа, Джо любил несколько четких вещей. 
Не работать. 
Деньги. 
Силу власти и власть силы. 
Уроки отца Натаниэля пропали зря. Выйдя за ворота миссии, Джо применил только науку управления людьми. Книгу Макиавелли метис уважал. В семнадцать с половиной Моррис стоял напротив него в переулке, плохо освещенном масляными фонарями, и косился на блеск стали, приставленной к его горлу громилой с кожей совершенно непонятного цвета. 
Друг сделал конкретное предложение. Попросил вспомнить детство и не мешаться под ногами. Джо хотел прибрать Яму к рукам. Моррис согласился. Вернулся к себе, в крохотную квартирку в чистом райончике «белого города», и надрался вдрызг. Сидел, слушая шум за окном, глотал виски, не чувствуя вкуса, и тихо скрипел зубами от собственного страха и глупости. 
Моррис не хотел такого страха. И не хотел больше пить в одиночку. Через неделю он договорился с Джо о встрече, взял с собой штурмовую винтовку из арсенала шерифа и решил вопрос. Последствия пришлось решать всем участком. Но Оливер Мартин Дюморье, плоть от плоти Колонии и рабов Луизианы, живших здесь веками, не был трусом. А еще он был любящим отцом и мужем. И женщин в его доме жило пятеро. Мама, жена, мама жены и дочка с племянницей. Искать любую из двух последних в сливных канавах Ямы, если кому-то из ее героев взбредет в голову потискать и помять свежих чистых цыпочек, Оливер не хотел. 
Банду Джо забыли, стерли из памяти. Пришедшим на его место и в голову не приходило поднимать руку на людей шерифа Дюморье. Дюморье радовался этому факту и делился радостью со своими парнями. Жизнь налаживалась. Часть новой жизни Морриса оказалась тесно связанной с его же, Морриса, чифом. 
Кружева и начищенный хрусталь. Столешница из красного дерева, натертая мастикой так же, как и паркет. Стеклянные дверцы шкафов, рукоделие, кресла с обивкой в полосочку и веранда с качалками. Настоящий, мать его, патриархально-колониальный рай. Разве что хозяева – цветные. 
Моррис плевать на это хотел. Тогда именно так. Он вырос в миссии, принимавшей к себе всех, наплевав на цвет кожи. А еще в двухэтажном доме, стоявшем за высокими стенами Бурбон-тауна, жила Мэри-Энн. Задорная, кофейная, белозубая. И красивая. 
Моррис любовался ею каждую секунду, выпавшую на его долю. Изгибом спины, блестящими плечами, ямочками у крестца. Смолью длинных непослушных кудрей, пухлыми губами, тонким носом. Он и познакомился-то с ней по-настоящему, когда подарил самолично сделанный портрет. В ее кровати Моррис оказался быстро, нравы во времена Бойни не отличались пуританством. А вот застукал их Оливер в его, Морриса, койке. 
Свадьбу сыграли шумно, со всеми парнями из участка. Приглашенные музыканты одарили всех и каждого хриплым плачем скрипки, протяжным напевом густой мексиканской гитары и веселым ритмом банджо. Оливер одарил Морриса должностью своего заместителя. Мэри-Энн одарила мужа задорно торчащим яйцом аккуратного пузика. 
Джимми рос бодрым веселым малышом. Моррис хотел устроить крестины в миссии, но чиф попросил обождать. Моррис согласился. Что спорить с таким человеком? Человеком, подарившим Моррису новую жизнь. Ведь дома всегда ждали неизменные тепло и уют, Джимми и Мэри-Энн. Правда вот, Мэри-Энн, к сожалению, немного набрала. Аккурат столько, чтобы упругая и подтянутая задница превратилась в раздувшуюся жировую фабрику, а живот не только не подтянулся, но повис ленивым бурдюком. Рисовать ее Моррис перестал. Это ведь ничего… временно. 
Бойня докатилась сюда снова. В Реке аллигаторы погибали от зубов неведомых порождений зла. В Залив рыбаки выходили только с оставшимися и почти совсем проржавевшими катерами береговой охраны. По ночам в городки Колонии начали захаживать незваные гости. Как правило, после их посещения работы помощникам чифов прибавлялось. Хотя куда больше ее прибавлялось мортусам. 
Бойня вновь помогла поднять голову затихшей вражде. В Колонию пришли колдуны-хунганы и духи-лоа. И с первыми пришел Барон. Вместе с ним в Колонию явилась смерть. 
Белые, попытавшиеся начать жить по-другому, умирали. Они бежали, сплавляясь по реке вниз. Они уходили вверх, после того, как поперек русла встали катера с пулеметами и чуть ниже поднялись два блокпоста. Моррис держался. У него же была семья. 
Ушел Джексон, увозя семью. Ушел Гезельбахер. Его голову чуть позже высушил и носил на посохе Калаи, хунган, один из нежданно появившихся всюду колдунов вуду. Или боккор, адепт темной половины этого искусства, Моррис тогда в этом не разбирался. Зато Моррис заметил, что Мэри-Энн снова стала сама собой. И он снова хотел ее каждую ночь. И призрак одиночества, боявшийся только Джимми, ушел насовсем. 
А потом они купили красные ботиночки. На рынке. И им пришлось бежать, бросив дудку сына, отстреливаясь от хлынувей за ними волны цветных лиц. Бойня извратила в людях все, до чего смогла дотянуться. Моррис и его родные успели добежать до дома Оливера. И выжили. 
Моррис не высовывал носа за ограду не меньше недели. Мэри-Энн вышла раньше. К концу недели, придя с рынка, она заявила о том, что лоа должны сопутствовать ей и семье. Ее семье. И Моррис должен ее понять. 
Выйти из Колонии можно было только предъявив крысиный или птичий череп на особым образом завязанном шнурке. Сколько людей – столько черепков у проводника. Неожиданно подорожавшую еду продавали только цветным с трехцветными ожерельями на шее. У Мэри-Энн ожерелье появилось очень скоро. 
Про хунгана, жившего через два квартала, Моррис узнал позже всех. На церемонию, посвященную Барону, он пробрался ночью. Сидел на чердаке двухэтажной развалюхи и смотрел вниз. 
На полыхающее ровным алым и синим пламя в высоких разлапистых светильниках. На волнующуюся, исходящую страхом, надеждой, верой и чем-то еще толпу «баклажанов». На кровь, густо падающую на рассыпанный ямс, ячмень, кукурузу, бобы и хлопок. На обезглавленное тело дурачка Томми, круглыми днями пускавшего сопли посреди ярмарочной площади. На блестевшую потом глубокую ложбинку, делящую пополам сильную, дергающую мускулами спину. На свою кофейную жену, отдававшуюся большому ниггеру, увешанному бусами и костями. Да, лоа теперь точно сопутствовали их семье. Он убежал, тихо и скрытно, лишь дождавшись такой знакомой дрожи такой любимой спины такой любимой женщины, дико рвущейся к ослепительному наслаждению. 
Хунгана Моррис и нашел, и убил легко. Снял его выстрелом из «кольта» с глушителем и ушел домой. Начал паковать вещи. Когда пришла Мэри-Энн и странно посмотрела на него, рассказал все. Она снова ушла. 
А потом Моррис поссорился с Оливером. Поссорился из-за их общего упрямства. Моррис хотел убраться в Порт. Оливер не хотел отпускать племянницу и мальчика, считая его своим внуком. Потом Дюморье узнал про хунгана. Оливер ударил Морриса, Моррис ответил. Разница заключалась в молотке, зажатом в кулаке Морриса. Череп проломился легко. Несколько минут спустя за сарай, за которым они ссорились, выбежала Мэри-Энн. Ее он тоже убил одним ударом, заметив руку, опустившуюся в сумку, висящую на боку. Потом Моррис бежал. Не глядя на шнурок с тремя крысиными черепами, выпавший из сумки на землю. 
Через сутки сумасшедшего бега, ведущего его вовсе не на восток, а, наоборот, на запад, его зажали. Как в детстве, большие крепкие черные парни загнали одинокого «снеговика» в угол. Моррис, давно посчитавший патроны в обойме, шансов себе не давал. Безумно желал лишь одного – не сбиться со счета. 
Преследовали его около двух десятков самых упорных. Моррису прострелили ногу, зацепили ухо и плечо. Он лежал за шершавыми серыми камнями, прижавшись к голому холму. Когда из-за поворота донесся высокий рокот, сменившийся грохотом, Моррис уже падал в темноту забытья. 

…– Что он там? – Голос доносился сверху, гулко отдавался металлическим эхом. 
– Приходит в себя. – Морриса небрежно толкнули носком обуви. – Эй, как тебя зовут? 
Моррис сел, огляделся. Где он, стало ясно сразу. В броневике. С кем? Тоже не загадка. Кто носит длинные кожаные куртки или плащи, таскает с собой кислородные баллоны с дыхательными масками и живет на Западе? Верно, отмороженные ортодоксальные христиане. Плохо это? 
Нет, Моррис так не считал. Он не имел ничего против христианства или кислородных баллонов. А еще больше ему импонировало, что на Западе цветные были цветными. И точка. И никак не равнялись белым. 
– Моррис, – прохрипел он, глядя на крепкого усача в стетсоне. 
– Стрелять умеешь, как понимаю? – прогудел тот. 
– Да. 
– Добро пожаловать в Седьмой рейнджерский, сынок, – обрадовал собеседник и повесил стетсон на пламегаситель винтовки, держащейся в креплении на борту. – А меня можешь звать Шепардом. Сержантом Шепардом. 

Pt. 5: Sad But True

Лишь праведным суждено попасть к Богу.
Остальных ждет лишь боль.
«Новый Тестамент», ст. «Искушение». Преподобный Джосайа из Тако

Моррис сел на лежанке и потянулся. С заметным удовольствием хрустнул давно выбитым плечом, позевывая. Хавьер покосился на него красными уставшими глазами, пробурчал что-то под нос, но сплевывать не стал.
– Наконец-то выспался… – Моррис, в свою очередь, покосился на мексиканца, ухмыльнувшись фирменной усмешкой. – Ты как, ombre?
– А! Hijo da puta! – Хавьер взорвался так, как мог взорваться только он: сразу, громко, явно опасно. – Veta chingado!
– Amigo, угомонись… – примирительно заговорил Моррис и протянул мексиканцу сигару. – Не обижайся. Тем более что мне иметь против шлюхина сына, если даже не помню своей матери? И отъеб… отстану, ombre. Простите за ругательства, святой отец.
Марк отмахнулся и выбрался из броневика. Дуайт, наблюдавший за панорамой Вегаса через башенную оптику, наружу не торопился. Но размяться все же стоило.
Нагревшаяся за день спина «Кугуара» еле уловимо звенела. Дуайт спрыгнул вниз, порадовавшись, что надел сапоги. Ботинки утонули бы в дорожной пыли по самую шнуровку. Холодало, ветер гнал не только песок, но и острые замерзшие капли. И это сразу за прячущимся нещадным солнцем… После начала Бойни здесь, в Мохаве, никто такому не удивлялся. Если Господь разгневан на свое стадо, стоит ли ожидать от него добра?
Двое суток пути подходили к концу. Снаружи холодало все сильнее.
Мойра запахнулась в пальто, подняла воротник. Марк набросил капюшон плаща, разом покрывшийся тонкой поблескивающей коркой.
– Чертова погода! – Моррис выскользнул наружу, зевнул. – Господь всемогущий, город мечты…
Марк покосился на него, но ничего не сказал. Вместо него сказала Мойра, ставшая совершенно другой. Вместо разбитной девахи Дуайт видел собранную и внимательную девушку.
– Лед пройдет над городом до ночи, так что не стоит лишний раз поминать ни Бога, ни дьявола.
– Какие мы умные… – Моррис сплюнул, закуривая.
– Сержант! – Командор двинулся к краю огромной песчаной дюны, баюкающей на своей спине броневик.
Дуайт пошел за ним, шурша смерзающимся на глазах песком. Они встали, глядя на место, носившее название некогда великого, пусть и странного, города. Остальные забрались в броневик, прячась от налетевшей непогоды.
– Я знал про Изабель, сержант. – Марк запустил руку в подсумок, доставая сокровище. Сокровище работало на безумно дорогих аккумуляторах, в нескольких диапазонах излучений, и могло приближать необходимое глазу крайне хорошо. «Вестингауз», старинный бинокль со встроенным дальномером, в титановом корпусе и с мягким резиновым покрытием. – Прости, не стал предупреждать заранее.
– Что сейчас говорить про это? – спросил Дуайт и достал собственную трубу, собранную умельцем Цзе задолго до погрома. – Что нам надо рассмотреть в городе?
– Просто полюбоваться, не более. Я люблю смотреть на греховный поселок внизу, на собранные повсюду огни и вывески.
Дуайт не ответил. В чем-то он понимал Марка. Да, Вегас казался красивым.
Окруженный высокой стеной с натянутой то тут, то там металлической сеткой, город не терял заложенного с давних пор чванства и показного жизнерадостного вида. Даже сейчас, во время Бойни.
Построенная до Дня Гнева подземная атомная электростанция, как это ни казалось удивительным, работала. Чем хозяева города заменяли выработанное топливо, Дуайт не знал. Слухи ходили разные.
В сгущавшейся темноте Вегас виднелся издалека. Мэр города плевать хотел на опасность, средств для защиты хватало. Башни украшали даже автоматические зенитные компактные комплексы.
– Козни дьявола, как еще назвать эту греховную красоту? – Марк усмехнулся. – Поехали. Темнеет, могут не впустить.

«Кугуар» рыкнул, останавливаясь перед заставой на въезде. Дуайт вылез через люк в башне, подняв обе руки вверх. Его машину и экипаж в Вегасе знали, но бдительность важна всегда.
– Подойди. – Громкоговоритель с последнего приезда они так и не сделали, все хрипел. – Только медленно. Дуайт, быстрее, время заканчивается.
– Cabron! – Хавьер сплюнул. – Уилки самый настоящий козел.
Дуайт спрыгнул и пошел к досмотрщикам.
– Уилки?
Лысоватый крепыш в куртке с капюшоном, болтающимся на спине, прищурился, рассматривая Дуайта.
– Ну, вы только гляньте, кто это у нас здесь?
Дуайт усмехнулся.
– Я не похож на себя?
– Да Козлоногий тебя знает, – хохотнул Уилки. – У нашего Дуайта лицо вроде как почище было, не?
– Не пошел бы? – Дуайт сплюнул. Похрустел на зубах пылью и сплюнул еще. – Проверяй пассажиров с экипажем и давай запускай. Устал, как мул на фермах Джексона.
– Как скажешь. – Уилки махнул рукой патрульным. – Изабель в городе.
Дуайт сдержался, не ответил грубо. Уилки-то при чем?
Лязгнули люки, патрульный сунулся внутрь и тут же отскочил, прямо на глазах вытягиваясь и почтительно косясь на металл крестов, тускло блестящих на наплечниках.
– Уилки! – громыхнул Марк. – А ну, открывай быстро!
Уилки подскочил на месте, сплюнув табак. Покосился на Дуайта, явно подозревая его в подставе, и снова махнул рукой. Зазвенели втягиваемые внутрь бетонных коробок заставы ленты с шипами. Ворота Вегаса скрипнули, откатываемые изнутри.
Дуайт на ходу бросил Уилки непочатую пачку жевательного табака, припасенную как раз на такой случай. Городская стража Вегаса командоров побаивалась, и не хотелось, чтобы парни думали про него, Дуайта, плохо. «Кугуар» рыкнул и покатился в город, навстречу порокам, разврату и грядущему пути.

Позже Дуайт стоял на балкончике гостиничного номера. Селиться в прекомандории Марк не захотел, заявив о желании отоспаться перед дорогой. Судя по всему, слухи о его горячей «дружбе» с отцом Игнасио, служившим в Вегасе, были не совсем слухами.
Номер оказался хорошим. С двумя широкими кроватями, работающим горячим душем и тремя целыми лампочками. Одна на потолке и две у прикроватных тумб. Видимо, для чтения обязательной Библии. Дуайт покосился на Морриса, лежавшего на кровати в сапогах, и сплюнул. Тот, ничуть не смущаясь, читал Святую книгу, попыхивая самокруткой, сделанной из прочитанной страницы.
Хотя, конечно…
Главы Нового Завета, услышанные и прочтенные им здесь, казались строгими. Порой жесткими. Иногда очень жестокими. Но здесь, в Вегасе, Библия смотрелась, как… бутафория из дешевых разъездных театров. Такие порой заезжали в Форты. Тяжелые старые фургоны с реквизитом и «серые псы» с труппой. Восковые фрукты, нарисованные на ткани скалы, дворцы и море, накладные усы с бородами и картонные короны, оклеенные золотой фольгой. Фальшь и наигранность. Как эта самая Библия, уходящая у Морриса на самокрутки.
Ночь спустилась сразу, осветив все вокруг сотнями ватт и десятками оттенков разных цветов. Гостиница стояла на бульваре. На самом, мать его, настоящем бульваре. Дуайт, дожидаясь, пока командор решит какие-то вопросы, терпеливо ждал его на балкончике, наблюдая за самой настоящей жизнью внизу.
Жизнь светилась искусственными солнцами вывесок, зазывавших в бары, кабаре и бордели. Пенилась колючими пузырьками пива, разливаемого с лотков, содовой, продаваемой из настоящих холодильников, и калифорнийского игристого, плещущегося в редких фужерах в пальцах дорогих шлюх, хохочущих в бархатных внутренностях экипажей.
Здесь можно все. Плати. В Вегасе платили серебром. Есть что-то другое? Иди к скупщикам. А потом – веселись, проматывай до последнего цента, занимай и продолжай веселиться. Дуайт смотрел вниз, понимая многое.
Вон троица крепких краснорожих ребят с ранчо. Судя по курткам с бахромой – граница с резервацией. Что у них там? Лошади, мулы, коровы, быки, овцы, несколько симпатичных конопатых соседок с крепкими корявыми руками и широченными задами, причем каждая знает, за кого выйдет замуж года через два. Потискаться и наспех поиграть в животное о двух спинах, пока родители отъехали, не более. Можно, конечно, доехать до салуна в городке и развлечься с какой-то из трех-пяти красных скво в местном бордельчике. Не больше. Разве что презервативы покупать негде. А каждая вторая скво может похвастаться запавшим носом и мерзкого вида язвами-шанкрами в самых интересных местах. А здесь?
Цыпы, цыпы, цыпы. И приевшиеся красные, и редкие желтые, и почти недоступные черные, кофейные и шоколадные, ну и самое оно то для крепкого парня с ранчо – светловолосые и грудастые белые. Красота. Ну а потом, что и говорить, тут же можно и исповедаться, если согрешил. Тем более, три местных прихода отличаются широкой терпимостью. Говаривали, что здесь порой прощали грехи содомии. Хотя в это Дуайт не верил. Но, опять же, на его взгляд, парочка длинноногих бойких и плоскогрудых шлюх, уже начавших вытанцовывать рядом с подвыпившими копателями, явно не девочки. Но кто знает?
В дверь постучали. Моррис выругался, затушив самокрутку о каблук и закинув под кровать. Щелкнул защелкой. Мойра, покосившись на него, мотнула головой.
– Пойдемте. – И снова уставилась на Морриса. – Отец Всевышний все видит.
– Не спорю. – Моррис нахлобучил шляпу. – И?
– Библия, сгорая, воняет куда крепче другой бумаги. Эту местная типография печатает на бумаге из всякой переработанной дряни, а не на пейперпласте.
– Сдашь?
– Делать мне нечего, кроме как тебя сдавать.
Дуайт застегнул куртку, дал подзатыльник Моррису и пошел вниз. Командор уже стоял у выхода, впервые одевшись в полное облачение.
– Красиво. – Дуайт кивнул головой. – Внушает…
– М-да… – Моррис оглядел командора. – Серебром шито? Дорогая штука.
– Mildiables. – Хавьер сплюнул. – В нашем приходе у отца Антонио…
– Обсудили? – Командор покачал головой. – Пойдемте. Осторожнее, Мойра.
Мойра аккуратно переступила через одного из давешних женомужчин. Диггеры, если уж честно, не отличались широтой взглядов. И свято чтили заветы Святой книги. Даже будучи в таком рассаднике порока и разврата, как Вегас. Женомужчина лежал, закатив глаза и пуская красные пузыри. Его подружку копатели одаряли пинками и затрещинами.
– Во грехе погрязшие да наказаны будут! – громыхнул командор, благословив копателей. – Силен Отец наш, и мы сильны в нем.
Диггеры, сняв шляпы, потешно кивали головами. Дуайт, подвинув тело на брусчатке, прошел мимо. Моррис не удержался и пнул шлюху, не удосужившуюся хорошо побриться перед работой. Таких шлюх он не любил.
– Куда нам, Марк? – спросил Дуайт командора.
– В «Беллатрикс».
Марк широко зашагал вперед. Моррис за спиной. Дуайт сплюнул, выругавшись. Хавьер засопел и промолчал. О, да, подумалось Дуайту, все великолепно, меня же прямо сейчас ждет Изабель. Ну почему не завтра утром, а?
Вегас жил своей любимой ночной жизнью на полную катушку. Бойня здесь брала выходной. Длинный, на много лет наполненный краткими радостями и разбитыми жизнями. Восстановленный неон сверкал и сиял, как врата сада Господня. Разве что за этими переливами крылась бездна.
От гостиницы до клуба «Беллатрикс» идти недолго. За это время им несколько раз предлагали посетить бои людей с людьми, мутантов с мутантами, демонов с демонами, демонов с мутантами, демонов с людьми. По какой-то причине мутанты с людьми не дрались. Когда Моррис приотстал, он получил пять предложений от красоток подняться по лестничке или спуститься вниз. Господь свидетель – Моррис справился. Пусть и благодаря Хавьеру.
Дуайт остановился возле лавки с сигарами. Потянулся к куртке.
– Ай-я-я-яй… – Мойра оказалась рядом совершенно незаметно. – Ну-ка, мой мишка Дуайт, прекратить.
Осталось только вздохнуть и двинуться дальше. «Беллатрикс», зарывшийся в бетон и сталь бункера, светился алым и зеленым. Не самое высокое из местных зданий нависало. Давило сверху, заставляя Дуайта морщиться. Он боялся встречи. На самом деле боялся.
– Дуайт. – Марк повернулся к нему: – Будь спокоен, насколько сможешь. Я знаю все, и потому не осуждаю твой страх. Он куда заметнее, чем ты думаешь. Его не стоит стыдиться, это страх души. А она есть огонек воли Господа нашего и его любви.
– Мне сразу стало легче. – Дуайт вздохнул и кивнул охране на входе. – Здорово, парни.
Те кивнули в ответ и проводили его взглядами до самой двери. То ли сочувствующими, то ли наоборот.
А внутри ничего и не поменялось. Зал со столами для костей и карт – направо. Зал с девочками и красными лампами – налево. Поесть – прямо. Серьезное заведение для серьезных людей.
Марк уверенно двинулся прямо. Судя по лицу Морриса, тому явно хотелось налево. Дуайт столкнулся взглядом с Деннисом Хоппером, барменом и совладельцем «Беллатрикса», и понял, что ему крайне надоели все эти непонятные взгляды хорошо знакомых ему людей.
В ресторане их ждали. Рыжую густую гриву Гибсона, постоянного напарника Изабель, сложно не заметить даже в неярком освещении.
Гибсон Дуайта изрядно недолюбливал. И если в самом начале знакомства с их бандой Дуайт подумывал о ревности, то потом совершенно потерялся в причинах такой неприязни. Делить им в принципе ничего не приходилось. Все свои дела Изабель с компанией срабатывала на легальных основаниях, а если бизнес делался втемную, то концы прятались очень глубоко. Но сейчас это не играло никакой роли.
Гибсон, Уиллис и Белл играли в карты. Это им никогда не надоедало. Выпала минута, так доставай колоду. Карты дарили троице покой и умиротворение в любом месте и любой переделке. Играть против них в Вегасе не любили. Шельмовать – откровенно боялись.
Уиллис, едко усмехающийся ирландец с залысинами, обожал палить с двух рук. А стрелял он знатно, укладывая каждую пулю в цель. И даже шельмуя, старался не доводить разборок до выстрелов. А еще он страстно боготворил Белл. И когда блефовала она, попадаясь, если такое случалось, Уиллис плевал на принципы и доставал пистолеты раньше, чем проигравший успевал договорить: «Какого хрена?!»
Белл, забавно щурившая хитрые глаза, блефуя, всегда начинала теребить языком пирсинг под нижней губой. А в защите Уиллиса сивая чертовка нуждалась крайне редко.
Дуайт знавал крайне мало женщин, умевших совмещать кошачью грацию и умение быстро-быстро раздать с десяток ударов сразу нескольким противникам. Но, несмотря на этот факт и еще немалое количество острых аргументов, включая любимый топорик, Зои Кошка привлекала внимание многих. И необязательно только мужчин.
А сукин рыжий сын Гибсон, покалечившийся в прошлом году и таскавший на ноге металлическую конструкцию из шарнира и соединенных полос, был просто чертовым сукиным сыном. И Дуайт отчасти радовался, что неприязнь ни разу не переросла во вражду.
Вот такая банда. Банда неудержимых. Банда неудержимых Изабель. А вот ее самой Дуайт не заметил. Но обоняние не подвело. Даже здесь, в сотне запахов, не ощутить ее запах оказалось невозможным, хотя пахло в «Беллатриксе», как всегда, по-разному и богато.
Мясо, любое, царило здесь наравне с въевшимися в дерево кабинок, стеновых панелей и столов спиртовыми парами. Стейк по-техасски, настойчиво щекотавший ароматом нос, не менее настойчиво так и просил виски или, на худой конец, текилы. От одинокой танцовщицы у стойки тянуло потом, пудрой и чем-то вроде роз. Политых чем-то вроде бурбона.
Сидящие рядом компании водовозов и строителей дружно благоухали дешевыми сигарами и не менее дешевым бурбоном. Тем самым. Несколько шлюх пахли практически так же, добавляя в симфонию лишь нотки совершенно одинаковой лавандовой воды. Судя по бросаемым друг на друга мужским взглядам, намечалась хорошая потасовка. Что было нормально.
Воды в Вегасе не хватало. Хорошей питьевой воды. Переработанная, уходившая в канализационные системы и после очистки заливаемая в водоснабжение, пилась. Но только самыми бедными. Имевшие за душой сколько-то долларов предпочитали покупать ее у водовозов. Те каждую ночь уходили к поднимавшейся из разлома подземной реке и везли ее в город. Оставляя за собой догорающие тушки зверья или созданий Козлоногого. Ну и, что тоже было нормой, тела бывших компаньонов, не успевших вовремя нажать на спуск или укрыться внутри фургона. Вода на вес крови, именно так.
Любить строителей им было не за что. Те, нанятые мэром в Эль-Пасо, тянули трубы к реке, стараясь загнать ее в металл и направить в город. Закончат тянуть – водовозы лишатся всего и сразу. Так что не просто драки, а целые побоища давно превратились в привычное завершение вечера.
Ваниль и корица. Это был ее запах, только ее. Дуайт вздохнул.
– Надо же, какие люди… – Гибсон не обернулся. – Сам Дуайт Токомару Оаху.
– Он здесь не один. – Марк сел за стол. Белл незаметно подвинулась, не прерывая игры. – Здравствуйте, джентльмены. Здравствуйте, милая девушка.
Джентльмены поздоровались. Девушка расплылась в улыбке, не отрывая взгляда от карт. Гибсон покосился на остальных.
– Моррис. Хавьер. Милашка. Присаживайтесь. И ты, Дуайт, тоже. Хотя тебя мне видеть совершенно не хочется.
– Да мы и не к вам, Гибсон, – командор повел вокруг глазами. – Нам нужна Изабель.
Гибсон уставился на Марка, побагровев. Уиллис похлопал его по плечу, кивнул командору:
– Не обращайте внимания, padre. Он у нас католик.
– Угу. – Марк нашел глазами искомое – красотку в корсете и в поясе с чулками под иллюзией юбочки. Поморщился, но глаз не отвел. Девица, лениво жующая жвачку у стены, почувствовала взгляд крайне быстро и тут же оказалась рядом. – Кофе, дитя мое.
Дитя унеслось выполнять заказ так стремительно, что Моррис разве что и успел открыть рот.
– М-м-м. – Белл потянулась по-кошачьи. – А вы, командор, личность известная, что и говорить. Ни одна местная девка тут так не бегает.
– Я специалист по аутодафе. И не скрываю этого. – Марк хрустнул скорлупой ореха, взяв его из блюдца на столе. – Наверное, именно за это меня и любят.
Присутствующие промолчали. Гибсон тасовал колоду. Уиллис ладил самокрутку, криво усмехаясь и критически косясь на Морриса, занимавшегося тем же. В том числе и кривой усмешкой. Как показалось Дуайту, так они просто мерились: кто кривее ухмыльнется. Мойра, где-то найдя стакан с пойлом ядовито-зеленого цвета, тянула его через соломинку и зыркала на Белл. Белл откровенно скучала.
Молчание, не прерванное даже появлением кофе для командора, густело и наливалось нездоровым и почти осязаемым раздражением. Причину Дуайт знал прекрасно. Причиной, на взгляд тройки любителей карт, являлся он сам. А доказывать обратное ему искренне не хотелось. Хотя, как водится, виноваты всегда двое. Если дело в мужчине и женщине, конечно.
– Скучно с вами… – Белл прикусила губу. Пирсинг, шарик на штанге, забавно дернулся. – Так понимаю, что мы ждем нашего лейтенанта?
Дуайт смотрел на носки сапог. Все же Изабель приняла предложение, получив звание и должность.
– Драчку бы, что ли… – Гибсон покосился вокруг. – Если тебе, Дуайт, конечно нечего мне сказать, а?
– А, Оаху, есть тебе чего сказать как мужчине? – Уиллис щелкнул пальцами. – Не?
Моррис усмехнулся еще более криво и начал вставать.
Динь-динь-динь!!!
Звон раздался легко и неожиданно. Компания перестала сопеть, наливаться красным цветом и уставилась на командора. Марк кивнул и положил ложечку на блюдце.
– Кому если хочется размяться, джентльмены, то вам это стоит делать не здесь. Хотя бы на пару столов подальше.
Палец командора уставился на водовозов. Или на строителей, черт разберет. Но кто-то там это заметил и решился громко о таком непотребстве заявить. Мойра тихо выругалась. Гибсон сплюнул. Уиллис еще раз хрустнул пальцами, а Белл довольно улыбнулась.
– Дети… – заключил командор. – Экипаж, вы не участвуете. Как хотите это делайте, но мне все нужны целыми. Вам троим ясна моя мысль или только лейтенант может давать указания?
Уиллис кивнул. Дуайт удивился, но… Команда Изабель слушала ее всегда, не пререкаясь и не споря, когда знала задачу и цель. А их Изабель от ребят не скрывала. Так что морду они ему хотели набить лишь из чувства оскорбленного достоинства и погасшей злости, а вовсе не по ее указанию. Хотя вряд ли она попросила бы их об этом.
Уиллис дождался первого подошедшего. Зная команду, Дуайт предполагал, что им все равно, с кого начинать. Но подошел, надо же, строитель. Высокий детина в чистых брезентовых штанах на подтяжках, хлопковой клетчатой рубахе и с роскошными усищами. Стоял, пожевывая дешевую сигару, и бегающими глазами искал кого-то, кроме Марка. Облачение священника работяга увидел только у стола.
– Ты что-то хочешь сказать? – неожиданно поинтересовался совершенно спокойный Гибсон, сидящий к нему спиной. – А?
– Мужчине всегда есть что…
Договорить он не успел. Гибсон ударил быстро, локтем вверх. Детину согнуло пополам, но ненадолго. Добавив сверху, Гибсон отправил его на пол, пнул и сплюнул.
– А что… – Он покосился на оторопевших людей за соседними столами. – С какого это времени приезжие нам здесь указывают, что и кому говорить? Верно, парни?
Парни дружно оскалились. Потеха началась сразу и повсюду. Загрохотали отодвигаемые стулья, дружно завизжали шлюхи и почему-то высоко заорал один из ranchieros с мексиканской границы. Дуайт отодвинулся, стараясь не упускать из виду опасных ситуаций вокруг.
Влезая в драку в «Беллатриксе», точно можно было знать одно: не убьют. В «Беллатриксе» дрались честно. То есть без ножей, дубинок, отломанных у стульев ножек, битых бутылок и, как ни жаждал обратного Козлоногий, без оружия. Все знали – нельзя. Попавшемуся на таком доставалось и сразу, и чуть позже. От охраны заведения и от дяди хозяина. А дядей хозяина являлся не кто иной, как Генри Аллен Лаудермилк, окружной судья. Генри Аллен Лаудермилк выписывал свидания с конопляной тетушкой крайне быстро и живо. И нарушивший негласный закон споро начинал сучить ногами на виселице, всегда стоявшей на центральной площади Вегаса.
Ну и, само собой, драки прекращались с вмешательством охраны. Хотя вмешивалась она не сразу. Порой выпустить пар для любого выпивохи куда лучше таким образом. А за порчу имущества, если что, расплачивались сразу. Иначе дорога снова вела к Его Чести Лаудермилку. А там все было просто: или известняковый карьер, или работа в пустыне с водопроводом. Ни то, ни другое буянов не прельщало.
Пока никто не вмешивался, и драка жила собственной жизнью. И если водовозы с радостными «гип-гип» все же добрались до своих врагов, то остальные оказались втянуты в ее торнадо уж совсем непонятными способами. Дуайт не удивлялся. Нервы, страх, агрессия и желание выместить все это на ближнем своем давно стали нормой.
Проторчи безвылазно несколько месяцев на ранчо, где из забав только самопальный виски и опостылевшие знакомые лица вокруг. Прикати в город, где тебя все равно обманет скупщик, купи все необходимое для жены, для детей, для мамы жены и ее отца, потом еще добавь сверху совершенно ненужные тебе цацки для украшения гостиной, и что? Много ли от этого появится в тебе любви к ближнему? Особенно когда по бульвару взад-вперед шляются не просто шлюхи, а, Господь милосердный, самые настоящие «голубые»?
Помаши заступом на проклятом Богом и людьми куске прокаленной и твердой, как дьяволова задница, земли. От рассвета и до заката долби ее киркой, выбрасывая чертовы камни и чьи-то кости. Укладывай в ее пышущее жаром нутро тяжеленные трубы в джутовой оплетке и закручивай толстенные гайки, срывая ногти. А мимо, покачиваясь на передке фургонов с цистернами, проезжают сраные городские водовозы и, попыхивая хорошим табачком, норовят харкнуть в твою сторону. Приятно?
Погоняй свой фургон взад-вперед каждый день, под солнцем, в ветер, в песчаную бурю и в неожиданный колкий снег со льдом. Стой на карауле с «ремингтоном», выслеживая всплески на воде и косясь на дюны вокруг. Обернись и пойми, что от товарища детства Джека остались только ноги и кусок задницы, измочаленный, как в камнедробилке. А у городских ворот пропусти дилижанс с приехавшими к папочкам-мамочкам розовощекими миз из школ и пансионов Города ангелов. Нравится?
Дуайт знал, что Марк наверняка поспорил бы с ним об этом, но свои мысли про причины драки он вряд ли высказал бы командору.
Ваниль и корица стали гуще и живее. Дуайт сглотнул.
Изабель? Изабель, как и всегда прекрасная и недостижимая, заставляла отводить взгляд. Синее платье с открытой спиной сверху и с вырезом почти до кружевного белья снизу. Декольте она не любила, хотя и порой с грустью смотрела на белоснежные, темно-кофейные, смуглые и веснушчатые бюсты проходивших мимо красоток. После встречи с шиполапом, если та прошла не очень удачно, некоторые части кожи хотелось прятать поглубже и никогда не показывать кому бы то ни было. Но ее это нисколько не портило.
А ее красивые руки с длинными пальцами и короткими ногтями, всегда аккуратно покрытыми вишневым лаком? А сильные ноги, выставляемые напоказ при любой возможности? А кажущиеся припухшими темно-коричневые губы с мелькающим между ними языком? А упрямые и непослушные длиннющие волосы густо-смоляного цвета? А карие, подернутые томящей душу поволокой, глаза на пол-лица? Дуайт вздохнул, глядя на Изабель сегодняшнюю. Прическу она поменяла.
С правой стороны лица волосы падали вниз, закрывая кончик рта. Все остальное она забрала на затылок, стянув в тугой хвост. Он слышал про кое-что, но верить не хотел. Хотя, скорее всего, слухи и на самом деле выходили правдивыми. Дуайт вздохнул еще раз.
– Спокойно здесь никогда не бывает, да, Уиллис? – насмешливо спросила она, остановившись рядом с Дуайтом. – Пройдемте в более тихое место, джентльмены. А вы, ребятки, оставайтесь здесь, присматривайте, чтобы нас не беспокоили. Только сильно не увлекайтесь… да, Зои?
«Ребятки», если и были недовольны, промолчали. Ни взглядом, ни звуком не выразили недовольства. Хотя доверие в ее команде всегда было стопроцентным.
– Минни, – позвала Изабель давешнюю официантку, – зайди чуть позже, а пока принеси полный большой кофейник. И молока с сахаром.
– И эля, и сыра, и пирог с мясом, и кексов с изюмом, и еще раз кексов… – пробормотал командор, усмехнувшись.
– У нас нет кексов… – растерялась Минни, – есть пирог с ягодами, блины с патокой, и…
– Я пошутил. – Марк стал крайне серьезным.
Изабель кивнула и прошла по лестнице наверх.
Там, в стороне от основной публики, за широкими тяжелыми портьерами и металлическими дверями с кодовыми замками, располагались отдельные кабинеты. Любимое место Изабель с самого их с Дуайтом знакомства.
Моррис с любопытством оглядел светлый коридор. Покосился на двух здоровяков в полном штурмовом комплекте «Вудман». Охрана в «Беллатрикс» подбиралась серьезная, и пока товарищи этих двоих внизу растаскивали драку, здесь, наверху, компаньоны стояли расслабленно и уверенно. Потому что знали – в основных залах не подведут.
Изабель скрылась за второй дверью слева. Командор показал Дуайту на металл кромок по ее проему. Ну, что сказать? Да, бронирование двери примечательное. Не иначе как вывезли с военного объекта в свое время. Примечательно и закрывалась. Мягко, с еле слышным шипением дверь встала на место, полностью погасив все звуки снаружи.
«Беллатрикс» полностью соответствовал всем своим уровням. И первому, и второму. В стекле пузатых светильников покачивались огоньки свечей. За столом могли уместиться и ребятки Изабель, и весь экипаж Дуайта вместе с командором и Мойрой. Без задеваний друг друга локтями.
Накрытый алым бархатом тяжелый деревянный круг на мощной разлапистой ноге не ломился от еды. Ее как раз было немного. Виноград из Калифорнии, сыр из Нью-Мексико, запеченные ребрышки и громадный кусок барбекю по-техасски из Остина. Почему-то их уже ждали кофейник, молочник, сахарница и готовые чашки на всю компанию. Сахар, что и говорить, явно привезли с Кубы. Так же, как и сигары, ждущие своего часа в деревянном ящичке-хьюмидоре.
Командор сел на стул с высокой спинкой, никак не выказывая эмоций по поводу кабинета. Моррис, что странно, их тоже не проявлял. Дуайт хмыкнул, в очередной раз подумав про многое недосказанное товарищем. Мойра удивления не скрывала, потрогав портьеру на стене и тихо вздохнув. Бархат, тяжелый, шевельнувшийся величественно и по-королевски, стоил куда дороже всего ее гардероба.
– Джентльмены… – Изабель поднесла чашечку с кофе, втянула запах. Нос, красивый, как высеченный скульптором, аристократично шевельнулся. – Нам стоит обсудить детали и мелочи, полагаю?
– Согласен. – Марк отказался от кофе, предложенного Мойрой. – Именно детали и, несомненно, мелочи. Одну из деталей стоит обсудить незамедлительно, мисс Сааведра.
– А именно? – Изабель покосилась на Дуайта, сдунув прядь, упавшую на левый глаз.
– Именно присутствующего здесь сержанта Оаху и возможные осложнения из-за вашей с ним закончившейся связи.
– Вы, командор, заметили совершенно точно. Закончившейся. Попрошу впредь не возвращаться к этой теме и принять к сведению тот факт, что никаких неприятных последствий это не вызовет. Что было, то прошло.
– Все услышали? – Марк обвел взглядом команду. – Хорошо. Услышано, оценено, принято, мисс Сааведра.
– Вы, пастыри Новой Церкви, меня порой удивляете. – Изабель поставила чашечку, налила еще. – Не боитесь пользоваться тем, что разрушило такое величие.
– Мене, мене, текел, упарсин… – Командор положил ладони на стол. – Вот и значение слов: мене – исчислил Бог царство твое и положил конец ему; текел – ты взвешен на весах и найден очень легким; перес – разделено царство твое и дано Мидянам и Персам, сказал Даниил Валтасару. Но вера моя крепка, и мы не Вавилон блудливый.
Молчание повисло нелепо и тяжко. Моррис кашлянул, провел языком по самокрутке, совершенно игнорируя кофейного цвета «кохибас» в хьюмидоре, подвинул подсвечник и закурил.
– А по тем девкам с яйцами, что пинали на улице, такого и не скажешь. Не Вегас, а истинный вертеп вавилонский.
Командор покосился на него. Моррис надвинул шляпу на глаза и откинулся на стуле, спрятавшись в тени.
– Когда надо выходить? – спросила Изабель у командора, снова полностью игнорируя остальных.
Дуайт не удивился. Морриса она всегда не любила, хотя чем он отличался от Гибсона – порой было совершенно непонятно. Когда эти двое общались и надирались вместе, то их можно было различить по волосам, не более того. Два пьяных диких и опасных животных, так и косящихся вокруг в поисках очередной драки. Или шлюх.
Ну а Мойра? Изабель не любила женщин. Зои? Зои стояла наособицу. Зои стала Изабель другом, компаньоном, телохранителем и, крайне редко, подушкой для совсем уж редких слез. Остальных женщин Изабель не любила и не замечала.
– Завтра после ленча, – ответил командор, пристукнув ладонью, – с утра мне надо кое-что сделать.
– Дорога длинная, на ночь придется вставать в пустыне? Хотя… – Изабель тронула вытянутую серьгу из серебра. – Два экипажа, вооружения достаточно…
– Мы пойдем на машине Оаху, – командор улыбнулся, – и это именно так. Не стоит переживать за ночь, экспедиция находится под сенью силы нашей Церкви. Ваша машина выдвинется по координатам, которые я вам передам. Они будут страховать именно вас, мисс Сааведра.
– Так не пойдет… – Изабель упрямо выставила острый подбородок. – Такого договора не было.
– Никакого не было, мисс Сааведра. – Марк улыбнулся. Очень мягко, очень добро. – Не стоит спорить, вы не в том положении.
– Священник и шантаж, надо же, – улыбнулась Изабель. Красиво, как и всегда, с еле заметной грустью. – Не удивлена.
– Нечему удивляться, мисс Сааведра, у русских есть пословица, как ее… А, да. С волками жить – по-волчьи выть.
– Хорошо. Тогда, джентльмены, я вас более не задерживаю. – Изабель встала. – Прибуду к вашему отелю к ланчу.
Внизу все уже полностью успокоилось. О драке напоминала только совсем молодая метиска, азартно трущая паркет. Гибсона и компанию Дуайт не заметил.
– Советую всем нам хорошенько выспаться. – Марк зевнул. – Путь не особо длинный, но надо быть внимательнее, чем обычно.
– Добрый совет, – кивнул Моррис, покрутил головой и направился к стойке, прятавшейся в конце зала, – а для еще более доброго сна нужно принять снотворного.
– Проследишь за ним? – Марк обернулся к Дуайту.
Ответить тот не успел. Мойра, жевавшая зубочистку, хмыкнула:
– Этим займусь я. Милашке Дуайту есть чем заняться.
Она ткнула пальцем за его спину. Командор поморщился и пошел к выходу. Дуайт не оборачивался. Незачем было. Ее запах он всегда узнавал. Везде и всегда.
– Нам надо поговорить. – Когда ее пальцы легли на его плечо, Дуайт вздрогнул. – Прямо сейчас.
Он кивнул, соглашаясь. Разговора с ней пришлось ждать долго. Целый год.
В «Беллатриксе» оставаться не стоило, и дорогу до ее дома Дуайт помнил прекрасно. Изабель молчала, только шелестел шелк легкого пальто, накинутого поверх платья. Ехать она также не захотела. Так и шли. Красивая и опасная женщина, твердо вбивавшая каблуки в брусчатку, и не менее опасный и куда менее красивый мужчина, чуть отстающий.
Что он знал про нее? Про женщину, с которой хотел быть всегда? Крайне мало. И очень много.
Изабель де Сааведра, последняя из старой аристократической семьи, жившей в Нью-Мексико столетиями. Семьи, несколько раз чуть не погибшей. В войну Севера и Юга, в войну с мексиканцами, в войну с племенами чиутэ. Ее дети, присягавшие звездно-полосатому флагу, равно как и флагу конфедератов, гибли на других войнах. Но семья выжила даже в Великую войну, отдав в горнило бойни на старом континенте пятерых сыновей. А вот пережить Бойню не сумела.
Совсем молодой Изабель подобрали маркитанты из Третьего рейнджерского, гнавшего остатки армии Конфедерации к Мексиканскому заливу. В Третьем она и выросла, дослужившись до уорент-офицера. Когда парни из Третьего попали под вал созданий Козлоногого у Остина, Изабель оказалась одной из двадцати выживших. Третий рейнджерский восстановить уже не смогли.
Гибсон и Уиллис пришли с ней в Вегас через полгода после того. Два капрала, своими руками похоронившие юнцов, набранных в руинах Калифорнии. Два капрала, хранившие метки от детей Козлоногого и еле вырвавшиеся из их лап. Каждый из двоих помнил, что жизнью он обязан уорент-офицеру Сааведра, лишившейся в тот день кожи от левого плеча до лопатки. Ее смогли восстановить коновалы из передвижного госпиталя спустя неделю. Среди смуглого бархата возник островок растекшегося расплавившегося сыра.
Зои присоединилась к ним позже.
Четверка ходила от Вегаса до Фриско и обратно. Забиралась до Орегона и пропустила, как сквозь сито, Аризону и Неваду. Гибсон, нюхом чуявший все секретное и дорогое, вел группу за собой. Изабель находила старые карты и координаты, покупателей и необходимых поставщиков. Их даже пытались несколько раз приструнить местные воротилы. Пытались заставить работать на себя. После пяти подобных встреч и добрых двух десятков отморозков, умерщвленных различными способами, от них отстали. Слава о неудержимой четверке черноглазой Изабель перевесила всю имеющуюся жадность. Страх и здравый смысл победили.
Тогда они и встретились. Дуайт и Изабель. Встретились на горе самим себе.
Дверь в ее доме открывалась, как и раньше: по отпечатку пальца хозяйки. Кому другому, по незнанию или злому умыслу решившему взломать сталь в дюйм толщиной, причиталось угощение: встроенный огнемет. И прочие милые подарки. Однажды в программу Анны-Марии, электронной домоправительницы, были введены папиллярные линии Дуайта. Но это было давно.

Изабель сидела в кресле. Крутила в руках локон, прячась в тени. Правой стороны ее лица Дуайт еще не видел.
Новый диван был удобным. Короткий, на вычурно выгнутых ножках, обитый светлой тканью с еле заметным цветочным рисунком. Молчание затягивалось.
– Не клеится разговор… – Изабель усмехнулась. – Налей вина, сержант. Приказываю, как лейтенант.
Она могла бы и не приказывать. Вино оказалось там, где и всегда: за дверцей резного невысокого шкафчика в колониальном стиле.
– У тебя прибавилось тату. – Она оказалась рядом совершенно незаметно, тепло вздохнула ему в шею. – Скоро лица не будет видно.
– Это не страшно.
Дуайт налил вина. Красное калифорнийское с ярким запахом можжевеловых ягод мягко текло по краям стеклянного бокала на тонкой ножке. Изабель очень любила пить вино именно так, глядя сквозь него на свет, изредка болтая его, придерживая за эту самую чертову ножку.
– Это не страшно, – повторил он, – мое лицо все равно останется моим. Прости меня, Изабель.
– Прощаю, – сказала она легко и свободно. – Только не думай, что мое прощение такое легкое. Я виновата и сама, но все же мне простительно.
– Ты девочка, тебе простительно.
– Дуайт, Дуайт… – протянула она и села назад в кресло. – Показать, во что превратился мой глаз?
Он сглотнул, поворачиваясь. Свет она прибавила, ненамного, но его хватило.
Ажурное переплетение титановых нитей, тесно обнимавших своих серебряных сестер, мерцало тусклым блеском. От виска и до крыла носа, сужаясь к уху. Черный выпуклый оникс окуляра смотрел мертво и пристально. Следы от шрамов и шрамчиков на смуглой коже, побелевшей по краям, прижатые к протезу, темнели.
Изабель, замершая с выпрямленной спиной, смотрела на него оставшимся карим бриллиантом, чуть слышно дыша. Дуайт переступил на месте ослабевшими ногами, опустился на колени и уткнулся лицом в бархат платья. И гулко, глотая воздух, всхлипнул. Пальцы Изабель, сильные и тонкие, опустились на его затылок, вцепились, заметно подрагивая.
– Токомару Оаху, – всхлипнула Изабель, – где же ты был так долго? Дурак Оаху, ты такой дурак… Такой же, как и я дура.
Дуайт не отвечал, не шевелился, ловил короткое и уже умершее «сейчас». Его «сейчас», уже ушедшее в прошлое. Его «сейчас», наполненное тем, чего больше никогда не будет. Запахом его Изабель. Ее, Изабель, болью. Ее и его слезами, их горечью и радостью. Дуайт, замерший в ее коленях, просил прощения и у нее, и у тех, кто был с ним последний год. А за окном темнела ночь Вегаса, подкрашенная огнями. И вряд ли нужно было еще что-то для счастья. Пусть и на короткое ускользавшее «сейчас».

Pt. 6: Orion

Ступая на тропу войны,
Не забудь о способе похорон.

«Песни койота». Джордж Сент-Клер из Фриско

Солнце уже начало прятаться за горизонт, когда командор довольно хмыкнул и указал Хавьеру на что-то. Тот кивнул и повернул «Кугуар» влево, сбрасывая скорость.
Дуайт повернул башню. «Что-то» оказалось всего-навсего дряхлой, но еще державшейся бензоколонкой «Юнайтед Ойл». Первая буква четко бросалась в глаза и без остатков краски. Огромная, Козлоногий ее знает, как до сих пор не рухнувшая.
Машина рыкнула двигателем и встала.
– Мойра?
Марк повернулся к девушке и открыл бортовой люк, выходя первым, с «исповедником» наперевес. Дуайт развернул башню, прикрывая тыл и слыша, как, чертыхаясь и ворча, выбрался Моррис.
– Все спокойно, Дуайт, расслабься. – Изабель вытекла из броневика по-кошачьи, хрустнула мелким гравием под подошвами. Засунула назад голову. – В округе сейчас никого нет. Кроме вон тех могильщиков. Но нам на них наплевать. Дуайт?
Дуайт подумал и открыл люк башни, высунулся. Изабель, торча наружу своим красивым задком, уже разговаривала с Хавьером. Изабель, ставшая сама собою, той, которая встречалась с Дуайтом два прекрасных года.
– Хави, amigo, mucho gracias, вел великолепно. Как и всегда.
Хавьер, это Дуайт знал наверняка, расплылся в улыбке, став похожим на любимого жирного кота одной из своих тетушек. Изабель он любил лишь чуточку меньше самого Дуайта. Широкой и теплой братской любовью.
Дуайт поискал глазами Мойру, но не нашел. Следы девушки вели в здание бензоколонки, и он даже начал переживать. Но зря. Скорее стоило переживать по другой причине.
Съезд, предназначенный для машин с топливом, выгружавших его здесь давным-давно, неожиданно ожил. Песок, густо засыпавший металл пандуса, зашевелился, перемешиваясь в странно двигающиеся кучки.
– Что за хрень! – Моррис опустил винтовку, глядя на чудо. – Padre?!
– Это не хрень, Моррис, – пояснил командор и накинул капюшон, – это скорее чудо Господне.
Песок сыпался. Где-то под землей гудела мощная установка. Металл скрипел, раскрываясь лепестками. За ними, пощелкивая и чуть треща, загорались лампы.
– Один из оазисов… – Изабель покачала головой. – Но я же смотрела и здесь, когда искала их. Как?
– Я же говорю… чудо Господне, надежда праведных и добрых людей. – Марк стукнул прикладом по броне «Кугуара». – Заезжай внутрь, Хавьер. Нам предстоит ночевать здесь.
Машина рыкнула и покатила вниз. Хавьер осторожничал, но недолго. Бетон, залитый на скат, рассчитывался на вес куда как больший, чем у разведывательного броневика. «Кугуар» въехал внутрь, и группа последовала за ним.
Дуайт оглянулся, поразившись скорости закрытия входа. Стальные плиты наехали друг на друга, заново сцепившись воедино. Послышалось сильное гудение и еле слышный шелест, доходивший снаружи. Поразмыслив, Дуайт понял: песок. Бункер прятал свою тайну.
– Комнаты для отдыха по коридору, – сказал Марк.
Он остановился рядом со стойкой, накрытой большим листом маскировочной пленки. Хотя сейчас она казалась одним куском пыли, принявшей странную форму. Марк сдернул пленку, подняв серые клубы. Тут же, утробно чмокнув, заработала автоматическая вентиляция, убирая последствия пыльного взрыва от электронных машин, стоявших на выгнутой большой столешнице.
– Божья благодать на мою дурную голову… – Моррис замер. – Padre, ударьте меня вашим распятием, если не прав. Но… но это же рабочие вычислительные машины на кристаллических процессорах, да?
– А жаль, – бросил командор, запуская компьютеры.
– Чего? – удивился Моррис.
– Ты добровольно просишь ударить тебя символом веры в Господа нашего. Это вроде бы богохульство, но ты сам и просишь покаяния. А я не могу бить покаявшегося… хотя и хочется. Ты прав, заблудшая душа, это именно кристаллы.
– Что это за место? – Дуайт оглянулся.
Подземный ангар темнел угрюмой громадой. Лампы под потолком освещали совсем немного.
– Бункер КША… – пояснила Изабель и провела пальцем по столу, стоявшему у входа. На темной замше перчатки появилась жирная серая полоса пыли. – Их немного, и порой они пустые. Но искать их все равно стоило.
– Этот не пустой, – улыбнулся Марк, – здесь нас ждет лишнее доказательство благословения Господня. Ведь дело наше правое.
– О чем вы, padre? – Моррис закурил. Дым, светлый, пахнущий прерией и усталостью, поплыл вверх, под потолок, невысокий относительно размеров ангара.
Зашипело. На освещенный пятачок упала длинная тень. Мойра, выскочив чертиком из неприметной ниши сбоку, нажала кнопку скрытого замка. Дверь с тихим шипением вжалась в стену, скрипнула и пропала. Вот только была, и нет.
Командор поднял еще один рубильник, осветив дальний конец ангара и несколько высоких и низких прямоугольников, накрытых брезентом, который густо покрывала вездесущая пыль.
– Я, Моррис, говорю о нем, вон о том здоровяке, что повезет нас в самую преисподнюю, аки конь святого Джорджа.
И указал на длинный и самый высокий силуэт.
– И что это? – Дуайт не спешил идти к указанному механическому «коню».
– Доказательство, очередное, того, что порой Господь наделяет людей поистине настоящим гением. Это боевая машина.
– Я бы сильно удивился, – парировал Моррис, затушив самокрутку об каблук сапога, – если бы там оказался комбайн для сбора кукурузы, к примеру.
– Кукурузу собирают не комбайнами, – поправил его Хавьер, зачарованно уставившись на громаду, скрытую под брезентом и пушистым пыльным ковром, – ее собирают…
– С помощью ниггеров, я знаю, – перебил его Моррис и сплюнул, – да и черт с ним.
– Вперед, джентльмены, – скомандовал командор, шагнув к механическому великану, – у нас с вами не так много времени, чтобы привести его в порядок.
– И что там?
Хавьер явно волновался. Дуайт не спешил за остальными, стоя рядом с Изабель. Волнение Хавьера понятно: мексиканец очень любил технику.
– Поистине чудо, друг мой. – Марк остановился за несколько футов от великана, потянул рычаг на стене. – «Ле Турно-Вестингауз Хантер»…
Хавьер замер, преисполнившись благоговения. Дуайту слова командора ни о чем не сказали. Изабель удивленно приподняла бровь.
Рычаг привел в действие лебедку, удерживавшую брезент поверху. Моррис слишком поздно понял причину, по которой командор закрыл лицо рукавом. Брезент величественно, под стать имени громады, скользнул вниз. Царственно, лениво и неумолимо, как песок в дюнах. Пыль, добавив торжественности, с достоинством неторопливо потекла вниз.
Хавьер выдохнул. Моррис, отплевавшись от пыли, промолчал. Как, впрочем, и остальные. За исключением Изабель.
– На кого же на таком охотиться? На мамонтов с Аляски?
«Охотник» впечатлял, внушал уважение и заставлял задуматься о горючем. Дуайт просто не мог себе представить, сколько же галлонов топлива необходимо громаде с пятью мостами и высотой с добрый дом на два этажа?
Чуть выдающийся мощный нос с отвалом, больше смахивающим на таран. Дуайт разглядел все еще блестящие суставы механизма, явно помогавшего амортизировать удары огромного острого треугольника, похожего на наконечник арбалетной стрелы. Покатую кабину хотелось титуловать не иначе как рубкой. Хотя океан и суда Дуайт видел очень давно. Сразу за ней виднелся горб вместительного кузова. Украшавшие его детали не узнать было невозможно: подвижные бойницы пулеметов с возможностью изменения угла стрельбы. Узкие длинные окошки, прикрытые лепестками брони, виднелись всего в двух местах. Башня с боковыми пилонами. Чудовище…
– Шарнирное сочленение. – Хавьер тихонько подкрался к середине диковинного транспортного средства и откровенно любовался на какой-то узел, закрытый подвижными бронированными сегментами. – Разворот головной части на сорок пять градусов на месте… Madre de Dios!
– Ты посмотри на покрышки, Хави. – Мойра, в очередной раз удивив, оказалась рядом с ним. – Мало того что их не каждая пуля возьмет, так если и возьмет – нам на это наплевать. Внутри не только воздух, они двойные.
– Заметил. – Хавьер покосился на нее с выражением… заинтересованного одобрения? – Во второй части дублирующий двигатель? Хотя… на чем он работает?
И тут Дуайт, проследив его взгляд, замер. Недоверчиво пригляделся и выдохнул.
На второй части махины, выступая желто-черным значком, весело смотрела в мир эмблема радиации.
– Пресвятая Богородица, – выдохнул Хавьер, сглотнув. Кадык так и прыгнул под густой черной щетиной на шее. – Как же так?
– Да все хорошо, толстячок, – утешила его Мойра, хлопнув по плечу, – не переживай. Экранирование полное, никаких утечек. Умели делать.
– Марк. – Дуайт покосился на командора. – Откуда это?
– Расскажу. Но не сейчас. Нам пора работать. Надо все проверить, подготовить транспорт к дороге. Выезжаем с рассветом. Подготовиться, выспаться…
Дуайт кивнул. Командор прав, с любой стороны. А проверять транспорт надо обстоятельно. Ехать им предстоит в не самое спокойное и мирное место.
– Мойра, покажи парням, где и что. Хотя нет… – Марк покрутил головой. – Там комнаты для отдыха, есть плитка, кофе, галеты, бекон и консервы. Мойра, сделай, пожалуйста, нам ужин. А мы, мужчины, пойдемте потрудимся.
– А я мужчина? Или Мойра? – поинтересовалась Изабель.
– Вы, Изабель, завтра будете нашими глазами, – пояснил командор, снимая плащ. – Поэтому лягте и постарайтесь отдохнуть подольше. Там есть книги, если не захотите спать, почитайте.
Дуайт про себя согласился. Чем дальше, тем меньше ему нравилась экспедиция. А сейчас, после прошлой ночи… Он немного жалел, что вообще влез в опасную миссию. И если Изабель сможет отдохнуть, дав им шанс хотя бы часть пути проехать без проблем, о чем спорить?
– Что за надпись? – Моррис показал на нос механического монстра.
– Имя.
Марк задумчиво посмотрел на свой нагрудник, но так и не попросил помочь с ремнями. Дуайт уже не удивлялся. Порой ему казалось, что командор, даже будучи в Форт-Кроссе, ходит в нем в уборную.
– Имя?
– Да, солдат, – подтвердил Марк, решив не снимать амуницию. – Это по сути сухопутный бронированный корабль. У каждого корабля должно быть имя. Его зовут «Орион». «Орион» – охотник.
– Охотник должен быть незаметным. – Моррис почесал щетину. – А его хрен не заметишь.
– Охотясь на медведя, прятаться глупо. – Командор взял свой мешок и пошел к «Ориону». – Самое главное в этой охоте – вовремя, сильно и точно ударить. Вот как он.
– Даже и не знаю, что сказать, padre… – протянул Моррис. – Вы, впрочем, как и всегда, сражаете напрочь логикой и интеллектом.
Командор не ответил, скрывшись за опущенным люком. Дуайт подхватил вещи, свои и Изабель, пошел за ним.
«Орион» вблизи казался еще больше. Колеса поднимались практически в рост Дуайта. Люк, его нижнюю откидывающуюся половину, справедливо снабдили ступеньками. Командор, поднявшийся раньше, чем-то неторопливо щелкал. Еле слышно загудела турбина внутри второго корпуса. Свет, мягкий, разгорающийся с каждой секундой, превратил стальную громаду в… во что-то уютное. Моррис, идущий за Дуайтом, только присвистнул. А Хавьер, не забыв про санктумарию, к нему присоединился.
– Он проектировался перед самой Бойней.
Марк, сложивший вещи, свои и Мойры, на откинутую удобную скамью по борту, не садился. Прошел за переборку, в кабину. Сразу же раздались щелчки, шипение и прочие милые слуху разом встрепенувшегося Хавьера механические звуки.
– По заказу тогда еще общего командования сил фронтира. «Орион», несмотря на вооружение, предназначен для научной работы. Машину, собранную на предприятиях «Вестингауз», испытывали всего несколько раз. Полевые испытания проводились возле Врат у Фриско, потом ее погнали в Анахайм, а в результате она оказалась здесь.
– Какое общее командование? – Моррис, обнаруживший работоспособную вытяжку, радостно крутил в пальцах сигарету. – А?
– Янки и дикси, солдат, – пояснил выглянувший из проема Марк. – Хавьер, приглашаю ознакомиться. Моррис, ты еще успеешь прокурить здесь все, выйди в ангар.
– Никто меня не любит, – сообщил Моррис и последовал совету. – А про северян… это интересно.
Дуайт оглянулся. Создатели «Ориона» не поскупились на комфорт, рядом с ним старина «Кугуар» казался дохленьким мулом против серьезного скакуна.
Высокие бронеплиты потолка, просторный салон для десанта… пассажиров, поправил себя Дуайт. Если он не ошибался, то один из встроенных и выкрашенных в белый цвет шкафов – холодильник. Явно делали северяне, куда как более изнеженные по отношению к южанам. Во время войны, конечно. Дикси ценили мирный домашний комфорт не меньше.
В кабине торопливо и крайне довольно тараторил Хавьер. Да уж, усач очень любил технику. А серьезную и хорошую технику он любил еще больше.
– Марк… – позвал Дуайт и остановился возле бойницы с закрепленным в ней «браунингом».
– Что? – Командор решил не выходить из кабины.
– Второй корпус, нам нужно будет прикрывать его, а людей у нас немного. Не зря ли мы не взяли людей Изабель?
– Нет. – Марк соизволил выглянуть. – Корму «Ориона» прикрывают автоматические турели. Создатели позаботились о многом. Нам сейчас стоит проверить боезапас, воду, еду и все, имеющее отношение к ходовой части. Хотя приборы говорят о полном порядке.
– Компьютер?
– Да. «Орион» – очень сложный механизм.
– И что случится, если откажут электронные мозги? – Дуайт не доверял давно выжившей из ума электронике. – Как мы сможем ехать дальше?
– А вот в таком случае нам точно придется сажать кого-то в корму, – улыбнулся одной из своих крайне редких улыбок командор. – На этот случай дублирующий механизм самый классический, чистая механика.
– Madre de Dios… – Хавьер вышел из кабины. – Командор, это… это…
– Прекрасно? – хмыкнул Дуайт, порадовавшись за камрада, восхищавшегося новой игрушкой, как бой-малолетка своей первой духовой винтовкой.
– Да-а-а… – прищелкнул языком и закатил глаза Хавьер. Усы, торчащие в стороны, сигналили о настигшем его катарсисе.
– Еще более прекрасно, – добавил Дуайт и подошел к большому кругу, ведущему в башню с основным калибром. Отщелкнул выдвижную лестницу и уважительно покачал головой, поразившись сохранности механизмов. – Посмотрю, на что способна эта крошка.
Хавьера перекосило, как будто он закусил столь любимыми им острыми маринованными перчиками-chilies. А, ну да, крошка… Дуайт оскалился, понимая, что усатый сейчас непроизвольно напевает про себя набившую оскомину песенку, и засвистел первые строчки:

– Эй, крошка, что скажу тебе, крошка!
Присядь со мной рядом, обними меня, крошка.
Эй, мистер Джек, не смотри так строго.
Налей лучше выпить, впереди ждет дорога.

– Она нас ждет, Хавьер, ты прав.
Дуайт полез в башню.
Просторно. Именно так. Второе кресло, если окажется компаньон, прикрывающий тыл из спарки 35-го калибра. «Чероки», машинганы, собираемые до Бойни небольшим заводом янки. Знакомые Дуайту и надежные механизмы, что и говорить. Ну, а основное?
– О, да, малыш, ты мне нравишься… – Дуайт ласково провел пальцами по стабилизаторам для автоматической пушки. – Козлоногий тебя разбери, малыш, ты настоящий охотник на гризли, что и говорить…
«Бушмастер». Настоящий, мать его, «бушмастер», девяносто восьмой. Пресловутые европейские двадцать пять миллиметров калибра, осколочно-фугасные, бронебойные, зажигательные… Дуайт оскалился, поглаживая матово поблескивающие головки снарядов.
– Ребятки, я так рад вас видеть…
Он сел в кресло. Да-да, именно в кресло, а не в легкое и постоянно вертящееся взад-вперед сиденье.
– Дуайт?
Голова Марка показалась снизу.
– Да?
– Предохранитель вон, видишь? Основной и на каждую из этих чертовых флейт.
Да… Он уже понял. Поднес пальцы к кнопке активизации комплекса, чуть замер, понимая, какая мощь таится в башне, где пилоны и орудия закрыты чехлами. А ведь он сразу и не оценил всего. Но ничего, исправить несложно. Переключатель мягко и басовито щелкнул. Тут же засветилась голубым маска для стрелка.
Дуайт взял в руки широкий эластичный полушлем с выпуклой пластиной, закрывающей глаза, наушниками и микрофоном. Надел и вмиг ощутил себя таким же счастливым, как довольно бурчащий внизу Хавьер.
– Срань Господня… это же просто праздник какой-то. Прямо Рождество.
– Богохульники, – вздохнул командор. – Будь аккуратнее, сержант. Сдержи своего зверя, что так и рвется наружу. Нам хватит мишеней по пути к Локину.
Дуайт кивнул, прилипнув к маске и ее простому и понятному интерфейсу. Да, все же многое пришлось потерять после Бойни, того, что сейчас помогло бы… многое.
Руки крепко обхватили боевой штурвал, нащупывая необходимые кнопки. Перед глазами висел список всего доступного вооружения. Дуайту хотелось завыть, исполнить хаку, отправиться назад к Форт-Кроссу и вычистить несколько известных ему гнезд адских детей в пустыне.
По одному «гатлингу», двадцать миллиметров в каждом пилоне. Боезапас на полных полторы минуты активной стрельбы. В башне, кроме «бушмастера», спаренный с пушкой стандартный «браунинг», 7,62, с боекомплектом на тысячу выстрелов. В дополнительных гнездах пилонов трехствольные установки с реактивными снарядами и разрывной боевой частью. Чертов Козлоногий… Дуайт очень хотел бы вернуться в форт на этом красавце, просто очень.
– И где мой серьезный и невозмутимый мужчина? – Бархат голоса Изабель втек внутрь «Ориона», как патока. – Попробую догадаться… Неужели где-то в орудийной башне?
Снаружи заливисто, как мерин старого Стэллоуна, заржал в голос Моррис.
– Ну, точно. – Изабель процокала каблуками к башне. – Дуайт, ты там совсем рад или пока не совсем?
Дуайт улыбнулся. Как всегда, она знала его, как саму себя. От этого экспедиция становилась опаснее. Придется рисковать и за себя, и за нее. Хотя, как обычно, она этого не позволит. Но он, Дуайт Токомару Оаху, постарается изо всех своих сил. А сил у него в достатке.
– Спускайся к нам, громовержец, мой Баффало-Билл из племени людоедов, – позвала Изабель и, скрипнув кожей сиденья, села на лавку. – А хорошо, уважаемый Марк. Приятно поразили. Жаль, не нашла его сама.
– А смысл? – Командор, судя по звукам, открывал и проверял содержимое рундуков. – Далеко вы бы не ушли. Управлять им без ключа… сложно. Ключ сейчас есть только у меня и у кардинала.
– М-да… – Изабель улыбнулась, увидев спускающегося из башни Дуайта. – Новая игрушка пришлась по вкусу, сразу видно. Там ужин уже практически готов. Вашей девушке, командор, никакие помощники не нужны. Она у вас мечта, не женщина.
– Не ревнуйте, Изабель. Она не будет тягаться с вами за первенство в группе.
– Есть хочется… – Хавьер погладил живот. – Очень хочется.
– Пойдемте ужинать, – согласился командор и закрыл рундук. – Мои братья постарались, «Орион» готов к пути.
Дуайт похлопал машину по борту. Она ему уже понравилась, и очень-очень сильно. В успех самого пути верилось куда больше, чем сутки назад.
Моррис, куривший очередную свою бесконечную самокрутку, сидел возле двери, из которой тянуло едой, и переругивался с Мойрой. Как-то очень лениво и без азарта.
– А, вот и они. – Моррис встал, потянувшись. – Ваша фурия, командор, не пускает меня на кухню.
– И правильно делает, совместная еда есть милость Господа нашего на радость ему. Она примиряет.
Моррис вздохнул, перекосившись. Дуайт, давно понявший, что командор по-своему подтрунивает над напарником, усмехнулся.
– Padre, вот вы мне объясните, за каким хреном его сделали таким огромным?
– Что? – Марк непонимающе уставился на Морриса.
– Он огромный, – пояснил Моррис и сплюнул, – в него попадет даже криворукий и косоглазый китаеза с помощью рогатки и противотанковой ракеты.
– А, вот ты о чем, – кивнул Марк, – несомненно, солдат, в чем-то ты прав. Не попасть в «Орион» чем-то серьезным очень сложно. По этой причине прямо после ужина, чтобы не появился лишний вес, мы займемся установкой навесной активной защиты. На всякий случай. Знаешь, по какой причине упомянул «на всякий»?
Дуайт хмыкнул, ожидая следующего выпада постоянно выигрывавшего споры командора.
– Знаешь, солдат, – вздохнул Марк, – если бы сейчас здесь оказался кто-то, не знающий всех нас, то он удивился бы нескольким вещам.
Первое: подобного вопроса он явно ожидал бы от твоего друга и командира, потому что Дуайт, скажем честно, выглядит так, как выглядит. То есть большим мускулистым дикарем с малым интеллектом и отсутствием логического мышления на лице, вдобавок еще и исполосованным языческими узорами. А не от тебя, самого настоящего англосакса, должного защищать легенду об уровне ума белого человека.
Второе…
Командор обернулся к «Ориону», показал на него рукой.
– Я даже упомянул о его научной направленности. Он создавался для действий около Врат, для ученых и их сопровождения. Кто и чем ударит по нему, Моррис? Желтый Джек выпустит в «Орион» ногу черного козла, предварительно осыпав ее проклятиями? Его дети борются с нами когтями, клыками, рогами, мускулами, и практически более ничем. Ведьмы и колдуны? Наверное, но для этого он и вооружен. Крылатые редкие монстры, вроде шестикрыла? За башней находится комплекс ПВО, и вряд ли кислота шестикрыла опаснее начинки ракеты с самонаводящейся головкой боевой части.
Моррис, ошибка многих хороших людей в стереотипном мышлении. Открывай свое сознание так же широко, как и глаза, солдат, и тогда ты сможешь попытаться познать истину.
Мойра, смахнув с лица пот, выглянула наружу.
– Командор, вы закончили читать проповедь глухим и глупым? Тогда попрошу ужинать. Стол не особо богат, но выбирать не приходится. Вода и мыло вон там, полотенца я повесила. Каждому свое, сами разберетесь.
Пахло вкусно. Дуайт, идя к рукомойнику, поглядел на стол. «Не богат» выглядело куда лучше, чем обычный обед в хорошем заведении того же Вегаса.
Бекон, две широкие плоские тарелки с прожаренными ломтиками, наваленными горками. Галеты, старые, из тех запасов, что еще сто лет продержатся внутри упаковки. Разогретое чили из банок, вяленое мясо, чашка с маленькими томатами и – тут Дуайт не поверил сам себе – тортильи. Самые настоящие тортильи. Хавьер позади него вздохнул, и с ним полностью согласился его же желудок.
– Madre de Dios…
– Мой руки, таракан. – Мойра недовольно поморщилась. – Час готовила вам поесть, а вы еще стоите и вздыхаете.
Пришлось торопиться.
Сели, чинно и не спеша. Марк сложил руки, наклонив голову и предложив Мойре произнести слово к Господу. Дуайт сжал ладонь Изабель, понимая, что сейчас не самое лучшее время, но удержаться он не мог.
– Отец наш, спасибо за хлеб наш насущный, что посылаешь нам. За воду, благословенную тобой. – Мойра шмыгнула носом, явно специально. – И за легкое пиво Coors, потому что оно того стоит.
Марк трагично вздохнул. Потом взял вилку и нацелился на ближайший бекон. Хавьер на бекон не обратил никакого внимания, сразу ухватив три тортильи. Глядя на его довольное покрасневшее лицо с мерно двигающимися усами, хотелось смеяться. Счастье, детское и откровенно безграничное счастье от простого куска теста с запеченными внутри его сыром, зеленью и тем самым вездесущим беконом.
Моррис открыл пиво, глотнув прямо из горлышка. Довольно рыгнул и принялся за еду. Манерами он мог блистать, когда хотел. Но предпочитал просто быть… проще.
– Ефе ефть пирог, – пробубнила Мойра, налила себе воды и жадно запила, – со сладкой тыквой и еще один, яблочный, с корицей и карамелью.
– Ты умудрилась сделать и пирог? – Моррис поперхнулся пивом.
– Ну… – Мойра усмехнулась. – Вообще-то взяла с собой из Вегаса. Везла в фольге, не испортились.
– Не хочешь пойти ко мне в команду? – неожиданно предложила Изабель. – А?!
Мойра откусила большой кусок мяса, зачерпнула томатов и захрустела лопающимися кожицами. Закатила глаза и повертела пальцами в воздухе, снова уставившись на Изабель.
– Это нет?
– Точно… – улыбнулась Мойра. – Именно так.
– Как вы притягиваете к себе паству, командор?.. – Изабель вытерла губы носовым платком, сложила и убрала в карман курточки белое кружево. – Даже не хочет жить совершенно по-другому.
– Миз Сааведра, пути Господни многим куда ближе предлагаемого вами золота. Ну, или серебра.
– И как я об этом не подумала, – фыркнула Изабель, – мое предложение остается в силе, девочка. Захочешь передумать – для тебя всегда будет место.
Некоторое время все молчали. Ели уже неторопливо, радуясь вкусу и спокойствию. Дуайт, взяв всего понемногу, наслаждался. Готовить Мойра умела. И он в чем-то согласился с Изабель. Официантка из салуна оказалась совершенно другой. Почему-то ему думалось, что драться с ней, в случае чего, окажется непросто.
Он ел, аккуратно набирая на вилку бобы в густой подливе. Прокатывал по языку отдающий сушеными травами вкус и старательно жевал. Вряд ли в ближайшие несколько дней получится спокойно и вкусно поесть. Если вообще получится когда-нибудь поесть. Мало ли что их ждет…
– Padre, – Моррис довольно откинулся и почесал живот, – спать ложиться вроде еще рано. Даже помня про защиту. Да и вряд ли здесь нужно будет охранять.
– Охранять надо всегда, солдат, – наставительно проговорил Марк, покосился на бутылки с пивом и налил себе воды, – но, полагаю, вопрос не в этом. Скорее всего, Моррис, тебе просто хочется почесать языком вместо отдыха. Я прав?
– А вы, командор, бываете неправы? – явно съехидничала Изабель. – Не припомню такого.
– Гордыня порой мешает делать правильные выводы, миз Сааведра, – Марк повернулся к Мойре. – Спасибо за очень вкусный ужин.
– Эт да, большое спасибо, красотка. – Моррис подмигнул и начал сворачивать самокрутку.
– Он тебя повысил. – Хавьер вздохнул и тоскливо покосился на оставшуюся тортилью. – Точно никто больше не хочет? Спасибо, Мойра, так вкусно их делает только моя бабушка.
– Ешь ты уже, пузо. – Дуайт наклонил голову. – Огромное спасибо, миз Мойра. В тебе пропадает настоящий талант.
– Ты прав, Дуайт. – Изабель шлепнула Хавьера по руке. – Разрежь пополам. Козлоногий с ней, с талией, больше полфунта не наберу. А мне теперь еще больше хочется эту девочку к себе в команду. Спасибо, милая. Было просто прекрасно.
Мойра улыбнулась. Такую улыбку Дуайт видел у нее редко, раза два. Сейчас видел в третий. Одними губами, мило и чуть застенчиво. Это так не вязалось с ней, разбитной и всегда неунывающей стервой и колкой на язык язвой, что… что все улыбнулись в ответ.
– Идиллия, дери ее во все… Простите, миз, и вы тоже… – Моррис даже покраснел. – Ну, не сдержался. Прямо пасторальная картинка.
– Пастораль здесь при чем, реднек ты с болота? – сплюнул Хавьер. – Мы все сейчас как на семейном портрете, точно.
– Какие познания в живописи, – удивилась Изабель и достала кожаный чехол.
Дуайт вздохнул. Курить она так и не бросила. Мундштук, выточенный из кости, сигарилла. Моррис, не задавая вопросов, протянул горящую зажигалку.
– Очень интересные познания, – повторила Изабель, – причем с Моррисом понятно, воспитание иезуитов даром не проходит. А ты, Хавьер?
– А Хави у нас отличается любознательностью, – встрял Моррис и достал свою старенькую серебряную зубочистку, – и любовью к учительницам. Вот они, плоды просвещения.
– Искусство не должно умирать даже сейчас, и знать о нем надо. – Марк покрутил вилку по столешнице. – Когда мы забудем, чем портрет отличается от натюрморта, начнется превращение в тех самых богохульных обезьян, проповедуемых заблудшим Дарвином.
– Угу… – Моррис затянулся. – Так как так вышло, что дикси и янки все же союзничали? Как-то слышал, но думал, враки.
Марк кивнул.
– В середине девятнадцатого века была война. Южане воевали с северянами, причем цветные воевали друг против друга и там, и там. Война закончилась перемирием, подписанным в Джексонвилле. Да-да, в нашем Джексонвилле. Пришлось вместе воевать с канадцами, с одной стороны, и мексиканско-французскими отрядами, с другой.
– И когда снова началась война?
– С самого начала Бойни. – Командор остановил вилку, вертевшуюся сверкающим волчком. – Янки решили взять свое, наплевав на беды и несчастья, посланные Господом нам в наказание. Мне иногда кажется, что если бы люди думали чуть больше друг о друге, Бойня бы не случилась.
Все замолчали.
– А вот теперь пойдемте и займемся защитой корпуса. – Марк встал. – Это займет около часа.
Где-то так оно и заняло. Со склада, находившегося здесь же, грузили пластины, скрепленные по три, клали на тележки и катили к «Ориону». Крепили с помощью больших защелок, для которых по всему корпусу машины создатели рассыпали множество небольших выемок. К концу часа даже Дуайт, никогда не жаловавшийся на слабые мускулы, заметно устал. Но, как говорил христианам их милостивый Иисус, дорогу осилит идущий. Хотя тут Дуайт мог и ошибиться. В авторстве самой, вполне правильной, мысли.
Но все и всегда заканчивается. Последняя пластина щелкнула, надежно прилегая к корпусу, Дуайт спустился вниз и присел прямо на пол, откинувшись к колесу машины. «Орион», мирно дрожащий в дежурном режиме, еле заметно вибрировал, приятно отдаваясь в уставших мышцах.
Моррис, оставшийся в брюках и промокшей насквозь рубашке, тихо сипел прокуренными легкими и неумолимо готовил их к новому испытанию, делая самокрутку.
– Ты как? – Дуайт покосился на товарища.
– Нормально, спать буду хорошо.
– Это верно. – Марк присел рядом. – После того, как отстоишь свою очередь.
– Не нужно. – Мойра подошла к ним, довольно улыбаясь. – Я настроила охранный периметр. Сюда мышь не проскользнет.
Марк вздохнул.
– Ты так уверена?
– Полностью.
– Хорошо.
– Надо же, а я-то думал, что мало того что пришлось работать, как джимми на плантации, так еще и ночью стоять бы пришлось, – хохотнул Моррис, – воистину благодарю тебя, о дева, принесшая благую вещь.
– За что ты так не любишь цветных? – неожиданно поинтересовалась Мойра. – А?
Дуайт вздрогнул. Этой темы они старались не касаться.
– Интересно. – Мойра залезла во внутренний карман пальто и достала плоскую фляжку. Ром, определил Дуайт, стоило девчонке открутить крышку. – Будешь?
Моррис, сейчас больше всего напоминающий злого уличного пса, живущего в Форт-Кроссе у дома Стэллоуна, практически выхватил у нее фляжку, глотнул.
– Я пойду. – Марк встал. – Так как все его ответы предсказуемы и давно известны. Моррис, если ты по своему обычаю в какой-то момент решишь ее ударить, наплевав на то, что Мойра женщина, я сломаю тебе руку. Не хотелось бы, ведь завтра мы тронемся в очень опасный путь, где пригодятся все целые конечности, имеющиеся в наличии. Мойра, активатор оружейного блока… Не забудь подключить. Моррис?
Моррис не ответил, лишь зло бросил на него взгляд.
Мойра забрала у него фляжку, протянула остальным. Хавьер не отказался, а Дуайт решил не пить. Не хотелось. Он, лучше всего бы, ушел, но, зная реакцию Морриса, когда кто-то пытается залезть под его шкуру… придется остаться.
– Мне очень интересно, Моррис, поверь мне, – продолжила Мойра и села напротив Морриса, подтянув оставшиеся пластины защиты под свой тощий зад. – Веришь?
Моррис оскалился. Дуайт подвинулся ближе. Чего-чего, а ярости, выплескивавшейся наружу после таких вопросов, он навидался.
– Дуайт, все будет хорошо, – успокоил его Моррис, посмотрел на мятую самокрутку, запихнул в рот и закурил. – Я все же мужчина, а она, пусть и странноватая, но женщина.
Мойра довольно кивнула и незаметно подмигнула Дуайту.
Дуайт понял. Вряд ли он нужен здесь и сейчас. Хавьер понял это чуть раньше, и его постоянно грязные сзади брюки уже виднелись в открытом проеме «Ориона». Ну, возможно, так оно и к лучшему. Порой некоторые проблемы можно решить только так, только разговором и именно с женщиной. Даже если она недавно казалась официанткой в салуне, а потом вдруг обернулась серьезной и опасной хищницей.
Моррису давно пора выпустить часть своих демонов наружу, это Дуайт знал точно. Сколько раз он слушал скрип его зубов по ночам, когда Моррис не давал спать им с Хавьером?
Дуайт встал, решив проверить винтовку и пистолеты. Откладывать не стоило, хотя и так вроде бы все в порядке. Но желание поговорить неожиданно пропало у всех.
Он вышел за перегородку жилого корпуса, поискал глазами что-то для оружия. Ящики? Да, точно, накрытые брезентами патронные ящики, сложенные и расставленные аккуратными прямоугольниками. То, что надо.
«Упокоитель», мягко лязгнув карабинами ремней, лег на серую плотную ткань. Оба «кольта» Дуайт просто отстегнул вместе с кобурами.
Масленку, мягкую чистую ткань и ершики он решил взять в «Кугуаре». А когда вернулся, Моррис с крайне деловым видом разбирал его оружие. Его любимые «миротворцы». А вот Мойры он не увидел.
– Ты чего делаешь?
Моррис затянулся и, хитро прищурившись, посмотрел на него. Если, конечно, не прищурился из-за дыма.
– Не хочу спать. Давай мне масло и все остальное.
– Да не надо, я…
– Давай, говорю, – перебил Моррис и забрал у Дуайта укладку, – и чеши в самую дальнюю комнатку этой казармы. Подсказываю, что там находится душ.
Дуайт непонимающе посмотрел на него.
– Дуайт, – протянула Мойра, подкравшаяся практически незаметно, – всегда мечтала почистить вон тот твой «кольт».
– А мне идти в душевую?
– Ты просто умничка, милашка Дуайт, – усмехнулась Мойра, – нет, ты и правда иногда как ребенок. И что она в тебе нашла, скажи мне? Красавица, умница, аристократка, офицер… и ты. Здоровенный юный духом дикарь. Да еще и язычник в придачу.
Он понял, наконец-то. И пошел на чуть деревянных ногах в ту самую казарму. Навстречу вышел командор и двинул к «Ориону». Видно, никому не хотелось спать.
Душевую можно было отыскать с завязанными глазами. По звуку бьющих струй воды. По наполнившему коридор аромату свежего туалетного мыла. И по запаху Изабель. Он вился тонкой ноткой под потолком, спускался и окутывал Дуайта. Терпкий, чуть горьковатый и сладкий одновременно. Запах женщины. Его, Дуайта, единственной любимой женщины.
Пар заполнил раздевалку даже через узкую щель из-под двери в саму душевую. Ее вещи, как всегда аккуратно сложенные, хранили ее запах, растворявшийся в водяных каплях. Дуайт вздохнул и начал раздеваться.
Дверь чуть слышно скрипнула, когда он входил. Шумящая вода затихла и совсем пропала. Здесь, в узкой кабинке, выложенной плиткой, пар висел густым киселем. Но Дуайт видел ее, стоявшую спиной посреди лениво оседающих белых облаков.
Черные и блестящие змеи мокрых волос, перекинутые через плечо. Ее сильные плечи, шрам на правом от ножа мародера и наращенная кожа на левом. Он смотрел на смуглую спину, блестящую от капель воды. Сверкающие крохотные жемчужинки скатывались по ровной ложбинке, ползли по черно-зеленому с красными перьями телу двухголового юкатанского змея. Одна голова, ехидно прищурившись, наблюдала за Дуайтом. Вторая, он знал это как никто другой, довольно охватывала языком ее левую грудь.
Дуайт выдохнул, замерев и впитывая ее красоту. Ее мускулистые сильные бедра, выпуклые мышцы икр, напряженные тонкие лодыжки и круглые пятки. Гладкую блестящую кожу без единого волоска. Он смотрел на вязь сине-черных, с белой каймой, лиан, охватывающих ее колени от ступней и поднимающихся до середины правого бедра. Его всегда удивляли тату у нее, женщины-аристократки, выросшей в семье, чьи предки высадились в Вест-Индии одновременно с конкистадорами Кортеса.
Она повернулась, чуть наклонив голову. Дуайт подошел и встал на колени. Перед ней, перед его собственной языческой богиней, единственной, что могла видеть Дуайта Токомару стоящим на коленях.
Дуайт коснулся губами выпуклого живота в самом низу, уткнулся лицом в ярко-алые розы, спускавшиеся еще ниже, и втянул ее запах. Она ждала его, запах не мог врать. Пар, казалось, разлетевшийся, снова сгустился, окутал их пеленой, загородил от всего мира плотной белой стеной. И это было правильно.

– Моррис, а Моррис? – Мойра покосилась на казарму. Покачала головой, вслушавшись.
– Что?
– Я планирую пойти спать в ваш броневик. Она что, всегда так сильно голосит?
Моррис улыбнулся.
– Ага. Но у нее индульгенция, и церковники не считают ее ведьмой.
Мойра кивнула.
– У меня голос красивее. И индульгенция тоже есть. Точно тебе говорю.

Antem (The Unforgieven-III) 
Изабель Эрнандес де Сааведра никогда не рождалась в семье потомственных конкистадоров. Ее звали Шейла Лох-Мара, и ее еле-еле говорящие на нормальном английском предки перебрались в Бостон только в год, когда затонул титанический «Левиафан», не выдержавший напора айсберга. Как ни странно, но перебрались они вовсе не с изумрудного Эриу, благословенной и проклятой Господом Богом Ирландии, нет. И не с гоидельских пустошей поросшей вереском Скоттии. Шейла-Изабель по крови вела родословную из сохранившихся остатков пущ Уэльса и была самой настоящей валлийкой. 
Никогда и никому, после семнадцатого дня рождения, Шейла не признавалась в этом. Она стала Изабель Эрнандес де Сааведра. Тем более что опровергнуть или доказать сам факт существования Изабель никто не мог. Никого не осталось, включая настоящую Изабель. 
Шейла родилась у Залива. Фриско, поверженный волнами океана и яростью зверей Бойни, умирал уже более полувека. Но все еще, гниющий каждой улицей и каждым домом, жил. Наполнял воздух миазмами разлагающихся внутренностей кварталов, дышал, свистя и хрипя изрешеченными чахоткой легкими фортов КША. Выблевывал каждую минуту нового выродка из мертвородящей утробы и убивал редких ангелов, забредших в него по неопытности или благодаря чуду. 
Лох-Мара, с самого начала Бойни жившие, как полтысячи лет назад, кланом, город не любили. Город создавал им много неприятностей. Но и давал жить. 
Лох-Мара гнали самогон, хороший крепкий виски. Из чего угодно, включая апельсины и китайский клубень дайкон. Апельсиновый виски звучит, конечно, глупо, но покупали его охотно. Апельсиновый пился резко, но зато и оставался в голове дольше. Шейла с самого детства ненавидела собирать апельсины, засыпать апельсины тростниковым сахаром, мять апельсины. Запах апельсинов и запах дерьма находился для нее примерно на одном уровне ненавистных дряней. 
В четырнадцать, на ее конфирмацию, в гости приехали кузены с дальнего форта. КША готовились рухнуть под ударами ошалевших безумных янки, и братцы решили бежать, пока не поздно. Винсент, Квентин и Кевин. Близнецы Кавана, белокурые ублюдки. 
Причастие, слова отца Домиана, настоящего священника англиканской церкви, а не какого-то там пресвитера Новой. Маленькая церквушка клана, забитая под завязку, вместила всех желающих, включая соседей. Пятеро юных Лох-Мара: Шейла, Роб, Майки, Мара и Брюс. Она навсегда запомнила тот день, воистину прекрасный день. Чертов ублюдочный день. 
Кузены заявились не одни, они притащили с Алабамы четырех реднеков, самим Козлоногим заброшенных к Фриско. Кто из них начал мерзкое дело, Шейла не помнила. Зачем? Все просто: из-за денег. И страха. Страха перед будущим. 
Если бы мужчины клана взяли с собой оружие, все случилось бы иначе. Но это же конфирмация и святая церковь. Кавана и их друзья плевать хотели на Господа и заповеди и обычаи. 
Выйти из церкви не дали никому. Грохот «ремингтонов» заглушил крики и плач. Но убили они не всех. Шейле и Маре не повезло. Все остальное она постаралась забыть, выкинуть из головы, запереть на тысячи замков и утопить ключи. Но прошлое возвращалось во снах еще долго. Лет пять. И тогда Шейла просыпалась и плакала, молча, грызя тюфяк. 
Ее насиловали все. По очереди и вместе. Мара сопротивлялась и кричала. Ее избили прикладом, измолотили тяжелыми сапогами, сломав несколько ребер, выбив зубы и в мясной фарш разбив лицо. Потом дотащили до кладовки и заперли ее там, связав по рукам и ногам. В проклятом городе ценились разные товары. В его подземной части рабы были нужны всегда. Заперев замок, старший Кавана вернулся к Шейле. 
Тогда она уже перестала плакать. Молчала, делала все, что приказывали, как послушная немая кукла. Перевернуться на живот? Перевернулась. Встать на колени и открыть рот? Встала и открыла шире. Сесть на младшего и не дергаться, когда сзади войдет средний? Пожалуйста. 
К ночи они угомонились. Даже выставили одного из алабамцев на пост. Потом перепились и завалились спать. Похоронить людей клана хотя бы в каньоне, подступавшем к дому, даже и не думали. Шейла вздрогнула, услышав про церковь, что должна заполыхать утром. Вздрогнула, но промолчала. Сжалась в комок на циновке в углу и замерла. 
Болело все. Горело и хлюпало между ног, болела грудь и бедра, ныл живот. Шейла молчала. Эти дураки и их дружки пили тяжелый, настоящий ячменный виски. Пили без меры, наплевав на последствия. Шейла терпеливо ждала. Один раз к ней пришел средний Кавана, посопел, пытаясь запихнуть в нее вялого и дохлого дружка, но так и не вышло. Напоследок, обматерив ее, ударил по заду и ушел. Шейла продолжила ждать. 
Последним заснул старший Кавана. Прямо за столом, уронив белокурую голову в лужу собственной блевотины. Что делать дальше, Шейла давно поняла. Родной дом помогал Лох-Мара. 
Под половицей чулана, где она лежала, дядя Кевин прятал несколько «кольтов». Автоматических, с глушителями. И патроны. Шейла легко вспомнила, на какую из досок следует нажать. Обращаться с оружием детей Лох-Мара учили с пяти лет. А руки у нее не дрожали. 
В живых Шейла оставила старшего Кавана. Предварительно прострелив ему обе коленные чашечки и кисти рук, превратив их в лохмотья. Ударила по голове стулом, сильно, чтобы отрубить. И пошла к кладовой, за Марой. И вот открыв ее, Шейла расплакалась. 
Сестра, перегрызшая себе вены на обеих руках, плавала в собственной крови. Разорванные сосуды она подставляла под кран от бака, стоявшего на улице. Нагревшаяся вода завершила дело быстро. Во всяком случае, так Шейле хотелось думать. 
Кавана, пришедший в себя и отползший в коридор, затрясся, увидев четырнадцатилетнюю девчонку, которую они насиловали несколько часов подряд. Не зря. Шейле хватило сил дотащить его до церкви и привязать к большому деревянному кресту. В чем-то ублюдки оказались правы: сама она явно не смогла бы вырыть могилы для всего клана. А топлива для пламени у Лох-Мара хватало в избытке. Три бочонка с яблочным бренди, загруженные на так и не уехавшую повозку, пришлись кстати. 
Кавана кричал недолго. Огонь жадно сожрал все предложенное. Шейла стояла чуть поодаль, с высохшими слезами, вся в крови, в своей и чужой. Смотрела в пламя и не видела ничего. 
Бойня дала людям величайший дар – настоящую любовь ближних. Но ближние оказались злыми койотами, плевать хотевшими на этот дар. Жадность и трусость, слившись в гремучую смесь, превратились в дикую безумную смерть. Сколько камней из твердого дома морали и веры Шейлы рассыпались в прах той ночью? Она не знала. Но впереди ее ждало немало таких дней. 

Пожар заметили в одном из городских фортов. Пожар в усадьбе Лох-Мара не мог остаться незамеченным. Отряд прибыл быстро. Главной ошибкой Шейлы стало то, что она осталась и не спряталась. Оружие у нее выбили сразу. Дальше… дальше она не вспоминала. Но ей повезло. 
Форт, небольшое укрепление на самой южной границе Фриско, вмещал не только ублюдков, плевавших на ее беду. В тот день под крышей форта ночевал крупный усатый канадец по фамилии Дюффрэ. Когда броневик патрульных разгрузили и ее выволокли наружу, канадца, мирно курившего на крылечке кухни, как подменили. 
Он не убил насильников Шейлы. Он их искалечил. Девочка лежала на сухой острой земле и смотрела вверх. Над ней летали полы длинного плаща и кулаки Дюффрэ. Иногда к рукам присоединялись ноги. Никто из товарищей патрульных не вмешивался. Кто-то даже делал ставки. Она потеряла сознание в момент падения на землю последнего из пятерых. Совсем молодой мулат смотрел на нее пустыми глазами, плачущими кровью, и по-рыбьи хватал воздух. 
В себя Шейла пришла на продавленном диване небольшой квартирки в трущобах. Комната, густо пропахшая табаком, казалась странной. В углу стоял громадный матово-черный гроб, одну стену полностью занимал оружейный шкаф. На столике у дивана стоял стакан с молоком, блюдце с тремя галетами, прослоенными шоколадом, и несколько подсохших ломтиков жареного бекона. И записка. 
«Не уходи. Приведу врача». 
Врач и канадец появились через час. Шейлу разложили на диване, широко раздвинув ноги, и ей осталось только кусать губы и терпеть. Холодный огонь от спиртового состава, холодный огонь от снующей иглы, холодный огонь кетгута, сшивающего разрывы. Еще врач взял у нее кровь на анализы. А потом Шейла снова заснула, хотя и боялась это делать. 
Потом пришлось лечиться. Букет у нее был приличный. Последствия оказались хуже. Хотя тогда она не переживала. Не будет детей так не будет детей. Слишком сильные антибиотики, драгоценные, оплаченные Дюффрэ сразу и без вопросов. Слишком сильным оказалось средство для выкидыша, когда врач подтвердил беременность. Все для нее тогда вышло слишком. 
С Дюффрэ она прожила год. Училась многому. Училась стрелять, метать ножи, топоры, топорики, садовые ножницы, да Козлоногий упомнит, что еще он учил ее швырять в терпеливое толстое чучело. Его Дюффрэ называл Страшилой и почему-то смеялся. А потом… а потом она вернулась из своей вылазки в соседний квартал и обнаружила пустую квартиру. Ни следа, ни записки. 
Он оставил ей пачку долларов САСШ и столбик золотых КША. И двадцать пять серебряных мексиканских «орлов». Ее любимый револьвер «смит-и-вессон», три пачки патронов к нему, нож-наваху и часы на толстом кожаном ремешке. 
С момента, когда запылала семейная церковь, прошел год. Шейла Лох-Мара выросла, превратившись в высокую и крепкую девчонку-chikano одного из самых опасных кварталов выжившего Фриско. Улицы стали ее домом, а прошлое беспокоило уже не так сильно. 
Рецепт она нашла не так давно. Двое из пятерых патрульных, привезших ее в форт, кормили рыб в Заливе. Осталось трое. И Шейла прекрасно знала, что она их найдет. Пусть и потом. 
По ее щиколоткам, серебрясь свежей белой краской и чернея пока еще блестящей тушью, расползались узоры ее банды. Ее собственной небольшой банды. Энрике Хавес, заместитель, любовник, мастер поножовщины и татуировщик, делал ее узоры очень аккуратно и бережно. Свою chika-bella он любил самозабвенно, как и полагается взрослому и серьезному мужчине семнадцати с половиной лет. 
Банда Ши, как уже начинали говорить в квартале, была лихой. Быстро и серьезно поделила территорию с ближайшими конкурентами, вырезав две слабые банды и выставив «мировое» угощение для двух посильнее. Все лавки на трех улицах и двух рынках исправно отдавали свое, и Шейла не опасалась за будущее. Копы? А что – копы? Муниципалитет платил парням в черной форме из рук вон плохо. Шейла платила лучше. 
В тот самый день, который она вспоминала с гораздо большей приязнью, все шло как обычно. С утра, начавшегося перед ланчем, банда собралась в «берлоге», большом номере «Сворд-фиш», одной из трех портовых гостиниц. 
Мигель, Роберто и Вальядолид проверяли партию бес-травы из Остина. Проверка протекала хорошо, парни без остановки хохотали последние пятнадцать минут. 
Алехандро и Васкес проверяли оружие. Стволы запрещенных в городе автоматических крупнокалиберных винтовок матово блестели и пахли маслом. 
Еще три члена банды, такие же молодые и наглые companieros, ушли в утренний обход территории. 
Шейла, раскинувшись в кресле, ругалась, курила, нюхала «пыльцу» и изредка подвывала. Энрике, устроившись между ее бедер, споро работал иглой. Алые розы в паху становились из мечты реальностью. Хотя крови и боли оказалось не в пример больше, чем раньше. 
Дверь открыли снаружи. Шейла, в очередной раз ойкнув, выглянула из-за плеча Энрике в проход. И замерла. И от неожиданности, и от увиденного. От увиденной. 
Красотка, стоявшая рядом с Анхелем, могла показаться старшей сестрой самой Ши. Высокая, чернокудрая, хищно-тонкая, похожая на свернувшуюся стальную пружину. Кареглазая. На этом, правда, сходство заканчивалось. 
Шейла свои волосы давно стригла коротко. У вошедшей буйные локоны были собраны в сложную прическу, увенчанную замысловатым султанчиком на макушке. Глаза не казались хищно поднятыми к вискам, наоборот. Плавные и миндалевидные, они смотрели на мир ласково и тепло. И одета она оказалась не в пример иначе. 
Высокое платье со стоячим воротничком, шнуровкой по груди и предплечьям. Закрывающее фигуру и одновременно коварно демонстрирующее необходимое. Вырез на бедре заставлял желать его продолжения, а кусочек чулочной подвязки, мелькнувший при шаге, точно добавил несколько дополнительных ударов сердца ребяткам Ши. Явно, что даже Энрике. Шейла хмыкнула, изумленно уставившись на деваху. И рявкнула: 
– Эй, иди-ка сюда! 
Сейчас она быстро собьет спесь с этой расфуфыренной цыпочки, это уж точно. Нахалка, впершаяся в ее, Ши, хозяйство, злила. 
– Добрый день. – Чернокудрая остановилась в проеме. – Мне нужно с тобой поговорить. 
Шейла прищурилась и открыла рот. 
– Привет, Изабо! – Энрике аккуратно стер кровь у Шейлы и, расплывшись в улыбке, повернулся к гостье. – Хочешь пульке, виски, бренди? 
Что за дела?! Шейла возмущенно зашипела, а поименованная Изабо улыбнулась Энрике, как старому знакомому. 
– Нет, спасибо. Мне бы просто чего-нибудь холодненького. 
– Конечно, bella! – Энрике встал с колен. – Ши, сейчас вернусь. Пока отдохни. 
И ушел. Предатель. Оставил ее лежать, распластанную, как курица после потрошения. Ну-ну… 
Изабо присела в кресло. Странно, но никто из companieros Шейлы и не подумал оказаться рядом. Сволочь Анхель, запустивший девицу, скрылся в крохотной кухоньке. Там же, где Энрике делал этой puta холодный чай. 
– Красиво… – Изабо показала на ее тату. – Только надо не забыть продезинфицировать. Опасно сейчас делать тату в таких нежных девичьих местах, chica. 
Шейла почувствовала, что начинает закипать. Еще бы не почувствовать, когда ее «кольт» почти сам по себе скакнул в ладонь и уставился гостье между глаз. 
– Ты кто, мать твою, такая? 
Та улыбнулась, совершенно не смущенная видом чернеющего дула оружия. 
– Меня зовут Изабель Эрнандес де Сааведра. 
– И это что-то мне должно сказать? 
Нахалка! Да еще и благородная нахалка. Знаний Ши хватало ровно на то, чтобы понять: у испашек вот это самое «де» относится к аристократам. Фифа-то голубых кровей, ишь! Откуда только взялась… 
– Эй, Ши, убери пистолет, ай, mi amor, прекрати! Это же Изабо! 
Энрике застыл в проходе с двумя стаканами чая. 
– Твою мать, козел! – Шейла не выдержала и взорвалась, развизжалась, брызгая слюной и ниточкой соплей. Нос от «пыльцы» обильно плакал слизью. – Кто это?! Что она здесь делает?! Чего вы все вокруг нее прыгаете?! Сукины дети!!! 
– Ши… 
Милый друг заметно вздрогнул. Чай пролился на пол и попал прямо на рукав и перчатку этой черноволосой суки. Перчатку, твою мать, Энрике, сраную перчатку в полуденную жару, Энрике! С кружевной оторочкой и полупрозрачной материей, Энрике, cabron чертов! 
– Поставь стаканы, Энрике… – скомандовала сволочная Изабель и смахнула чай с рукава. – Спасибо. Оставьте нас вдвоем, пожалуйста. 
Шейла, не веря глазам, смотрела на парней, торопливо выходящих из штаб-квартиры. Madre de Dios, срань Господня, да что такое творится?! 
– Прекрати дергаться, нервничать и махать оружием. – Изабель достала из крошечной сумочки серебряный портсигар и закурила. По комнате потек сладковато-ванильный дымок. – Твои ребята знают, кто я. Они вышли из уважения к двум сильным женщинам, одна из которых сейчас таковой не выглядит. Совершенно. Поговорим? 
– Да кто же ты такая, а? – Шейла шмыгнула носом. – Какое уважение, мать твою? И для чего мне с тобой разговаривать? 
Изабель Эрнандес де Сааведра хлопнула пушистыми, они такими у сучки и были, роскошнейшими, иссиня-черными воздушными стрелками ресниц. Одним крохотным движением показала Ши многое. Превосходство, уверенность, спокойствие. Но самое главное… Шейла поняла и удивилась. Самое главное – она действительно пришла к ней по делу, и она, Шейла Лох-Мара, ей нужна. 
Она, несовершеннолетняя бандитка-chicano с улиц умирающего Фриско, нужна этой ухоженной красивой суке. 
– Для чего? – Шейла опустила «кольт» и отхлебнула из стакана. Действие наркотика заканчивалось. Нос хлюпал, в паху свербело и ныло. 
– Не накинешь что-нибудь? – поинтересовалась Изабель. – Ты красивая девушка, и у тебя все красиво, но… Правильнее будет все же одеться. 
– Без всяких тут знаю, – буркнула Шейла, заворачиваясь в клетчатый плед и удобнее усаживаясь в кресле, закинув на него ноги. – Так зачем мне надо с тобой о чем-то говорить? 
Изабель затушила сигарету и откинулась в кресле, смотря на нее с легкой улыбкой. Ситуация уже не злила, как раньше, но раздражала. Что раздражало больше: ее навязчивость, уважение companieros или красота стервы – Шейла точно определить не могла. Скорее всего, все вместе и сразу. 
– Давай разберемся во всем по порядку, и ты поймешь, что я пришла не просто чтобы тебя разозлить. Ты не против? 
– Ну, давай, – буркнула Шейла, – только без умничаний. 
– Хорошо. – Изабель согласно кивнула. – Вот только, миз Лох-Мара, вы не обычная девка с улицы, так что я буду умничать. Потому что ты меня прекрасно понимаешь. 
Шейла стиснула зубы. Ее давно не называли клановым именем. И, по какой-то неясной смутной причине, она поняла: этим не закончится. Так и вышло. 
– Ты спросила – почему? Буду правдива. Потому что это нужно мне. Но нужно и тебе, пусть для тебя это не так важно, как для меня. 
Твои ребята уважают меня, да. Они живут здесь дольше тебя, Шейла. Они выросли здесь и прекрасно знают, когда я появилась. Это было недавно. Но нескольких лет вполне хватило для уважения. 
Они знают, где я живу и где принимаю тех, кому нужна. Ты знаешь это место. «Красная роза», достаточно дорогой бордель. Только вот в чем дело, я торгую другим товаром. Ни одна киска на свете не заставит твоих ребят уважать ее владелицу только за нее. И кому, как не тебе, Шейла, это знать лучше меня. 
Меня называют гадалкой. Считают, что умею предсказывать будущее. Считают, что меня слушаются карты Таро. Но дело в другом. Многие подозревают, что я просто-напросто вижу . То, что недоступно прочим. 
И, Шейла Лох-Мара, мне достаточно было не смотреть на цветок, растущий у тебя между красивых бедер, чтобы понять, сколько там швов. И я знаю, я увидела , откуда эти швы… 
Изабель выдохнула. Шейла смотрела на нее и не видела. Она видела другое… Она видела других… 
Она слышала себя. Тот плач, что остался внутри ее, потому что она молчала. Потому что люди не должны быть зверями. Особенно сейчас, когда Бойня все ширится и ширится. Но такими они и оказались, те пятеро, что незадолго до этого приезжали к ним, покупали виски и улыбались ей. Шейла молчала, скрипя зубами и трясущимися пальцами перебирая осколки хрустко сломавшегося стакана. Порезы не болели и не жгли, просто не чувствовались. Чай, пролитый на плед и на саднившую тату, даже не холодил. 
Изабель подошла к столу, где Алехандро чистил винтовки, и взяла одну из чистых тряпок. Когда тонкие пальцы сильно и бережно замотали ее ладонь, Шейла не поняла. Назад девушка вернулась одновременно со стуком собственных зубов по ободку, леденящему их холодом. Изабель оказалась предусмотрительной, налив только-только привезенную из родника воду в жестяную кружку. Правильно, толстый ободок Шейла точно не смогла бы отгрызть. 
– Прости… – черноволосая испанка провела пальцами по щеке Ши, – прости меня. Пожалуйста. Но только так ты бы поверила. Ведь ты если кому и сказала, то только Энрике. Ведь с ним ты убила двух патрульных и похоронила у пирса кривого Джексона. 
– Он… он… 
– Ты не хочешь понять, – Изабель говорила спокойно и мягко, как с ребенком или душевнобольным, – я увидела  это, девочка. Просто увидела. Я Изабель Эрнандес де Сааведра, и меня считают не только гадалкой. Еще меня считают ведьмой, и многие удивляются, почему до сих пор за меня не взялся ни один командор. Энрике мне не настолько хорошо знаком, чтобы я рассказала ему это. И, конечно, он мне редко что-то рассказывал вообще. 
Шейла кивнула. Ее, наконец-то, отпустило. Похороненные воспоминания порой возвращались. Возвращались так страшно и больно, что она закрывалась на несколько дней и тихо выла у себя. Пока не встретила Энрике. 
– Недавно в квартале, где находится «Роза», появились три новых копа. Из патрульных. Ты их знаешь. Они приехали с востока вместе с новым интендантом полиции. Они его люди и плевать хотят на устоявшиеся правила. А наши… защитники, – Изабель сплюнула, – боятся их. И им плевать, что те вытворяют в борделе, где мне так посчастливилось жить несколько лет. Вчера они добрались до меня. 
Она расстегнула крючки высокого, горлышком, воротника-стойки. Развела в стороны и показала. Багровые подтеки свежих синяков. И теперь Шейла действительно поняла, что нужна ей куда больше, чем она, Шейла, могла себе представить. 
Время сразу после первых Адовых врат остановилось, замерло, недолго поразмышляло и сошло с ума. Неслось, как хотело, или еле-еле ползло, если желало ползти. Хотя по часам, наручным, карманным и даже напольным, это сказать было нельзя. Стрелки, как и раньше, отмеряли секунду за секундой, складывая в минуты, часы, дни и годы. Вот только в головах у людей время скакало по-своему. Порой возвращало их куда-то очень далеко, куда-то, где люди еще были зверьми. 
Люди говорили о Боге. Искали правду в нем и Святой книге. Но не хотели видеть правду в самих себе и собственных поступках. Отец лжи и его Козлоногий правили в свое удовольствие, ведь люди, наконец-то, полностью открыли для себя свободу. Или свободы. 
Грабь, жги, убивай, насилуй, ешь, блюй и снова жри, наплевав на умирающих в соседнем доме таких же, как ты, людей. Позволено все, захочешь и возьмешь. Все, все, что захочешь. Порядок зиждется только на силе. Ты силен – ты король. А остальные могут делать, что смогут, не более. 
Почти семь десятков лет человечество страдало, погибало, умирало, пожираемое недугами, эпидемиями, Бойней и злом. Но главным злом, как и всегда, был человек человеку. И спорить с этим не взялся бы никто. 
Шейла сморкнулась в плед, откинула его в сторону. Прошлепала босыми ногами до шкафа с одеждой, по дороге наступив на один из осколков. Не глядя, на ходу, достала его и пошла дальше. Уже натягивая джинсы, она услышала голос Изабель, теперь не казавшийся высокомерным или наглым: 
– Это можно понимать как согласие? 
Шейла кивнула, не оборачиваясь. 
Бойня сделала из людей зверей. Порой она превращала их в псов. Жадных, похотливых и трусливых поодиночке кобелей. Бешеных тварей. А таких надо убивать. Изабель произнесла нужное. Адрес и имена троих, что прятались от нее. 

Ее «друзья»-патрульные… Они погибли в тот же вечер. Чиканос вывезли их за город, в один из брошенных доков. Шейла заметала следы с помощью Большого Джо. Джо действительно был крайне большим, голодным и относительно умным. Огромная тигровая акула, превращенная Бойней в истинного морского демона. 
Оравшие патрульные болтались на крюках трех погрузочных кранов, работающих через раз. Примотали их хорошо, чтобы не сорвались раньше времени. Шейла прохаживалась на относительно безопасной высоте, по стальному перекрытию второго этажа. Металлическая решетка прогибалась и страдальчески скрипела. Большой Джо бурлил хвостовыми плавниками внизу, порой жадно щелкая челюстями. Поросенок, пошедший для затравки, ему оказался на один укус. Большой Джо жаждал полноценного ужина. 
Смотреть на пиршество она не осталась. Ее, честно признаться, мутило от такого. Хватило и последних из пяти насильников. Их лиц, их криков и просьб, их запаха страха. Шейла развернулась и уехала назад. Вернее, попыталась уехать. У заезда в док их ждали все ребята Хулио Иглесио Кортасара, человека, кому они перешли дорогу с месяц назад. Выбраться смогла только Шейла. 
Неделю она пряталась в нижних ярусах остатков городской канализации и на чердаках чужих кварталов. Через неделю, отчаявшись и понимая, что ее все равно ищут и обратиться за помощью не к кому, ночью она пробралась в «Красную розу». 
По комнате, где Изабель принимала гостей, жаждавших узнать будущее, стлался тяжелый запах сандала. Шейла, замершая за портьерой, следила за двумя чинами городской полиции. Те явно хотели не узнать о будущем, а проникнуть в недалекое прошлое. Судьба трех пропавших копов волновала самого интенданта. Но Изабель ответить им не смогла. А те особо и не настаивали. 
Когда за ними закрылась дверь, Изабель встала и заперла ее сразу на несколько замков. Потом налила воды, отпила и уставилась в окно. Точно на то место, где пряталась Ши. 
– Сандал может перебить любой запах, Шейла, но… – Она поставила стакан на стол. – Но точно не такой, что вызревает примерно пять-шесть дней в канализации, подвалах и чердаках. Выходи, хватит прятаться. 
Вот так она и оказалась у нее. И застряла надолго. На целых полгода. На длинных шесть месяцев взаперти. В узком заднем дворике, где Шейла гуляла и разминалась по ночам. Во второй комнате, спальне, на узком и незаметном тюфяке, убираемом под кровать Изабель. Наедине с ней и несколькими полками книг. Кто стал ее большим другом, Изабель или ее книги? Шейла не смогла бы ответить на этот вопрос. 
Посреди Бойни, посреди раскаленного страхом и злостью Фриско… Они оказались странным тихим островком. Они многое давали, многое объясняли. История, философия, романы и даже толстенная энциклопедия по анатомии и большой медицинский справочник. И разговоры с Изабель по ночам. 
Дни испанки-гадалки расписывались чуть ли не на недели вперед. 
Порой Шейла даже помогала гадалке, совершая редкие вылазки в город. Появление у гадалки помощницы, изуродованной прислужниками Козлоногого во время дороги из Остина во Фриско, в какой-то момент поверили даже копы. Так что Шейла смогла не часто, но выходить в город. На рынок, по лавкам, иногда даже до площади. Но до площади только в сопровождении Изабель. 
Ночами они разговаривали. Каждую ночь. Две очень похожие даже внешне молодые женщины, схожие даже судьбой. 
Семья у Изабель… испанка молчала про них. Единственное табу в их отношениях. Хотя нет, было еще одно. Шейла никогда не видела Изабель без одежды. Даже в крохотной ванной, которую им приходилось делить. В какой-то момент Шейла поймала себя на мысли, что Изабель успевает переодеваться на ночь с потрясающей скоростью и всегда надевает длинные ночные рубашки с рукавами. Как будто что-то прячет под ними. Но она решила для себя сразу и твердо: это не ее дело. 
Изабель помогла ей. Раскрыла глаза на многое. Помогла справиться со страхами, что жили внутри ее. Изабель стала ей ближе, чем потерянные сестры и тети. Единственное, что испанка не смогла, это заменить мать. Хотя нужно ли было это Шейле после всего случившегося в ее жизни? 
Наверное, все же да. Творившийся в живом котле по имени Фриско ад просил дать выход чему-то человеческому. Тем более что Шейла не ходила в единственную англиканскую церковь района. Слишком хорошо многие из врагов знали ее страсть к вере. Или, вернее, к замаливанию грехов. 
Про веру они говорили часто. Шейла даже настраивалась на споры. Как-никак, Изабель католичка, если судить по распятию и Святой книге на латыни. Не каждый человек мог знать латынь, а она знала. 
– Pater noster, qui es in caelis… Шейла, не квинчелис, прости Боже, нет… кви эс ин челис, ударение на Е, Шейла… sanctificetur nomen tuum. Adveniat regnum tuum. Fiat voluntas tua, sicut in caelo et in terra… Шейла, пожалуйста, не мешай… Panem nostrum quotidianum da nobis hodie. Et dimitte nobis debita nostra, sicut et nos dimittimus debitoribus nostris. Et ne nos inducas in tentationem, sed libera nos a malo. Amen. 
Изабель заканчивала читать молитву, стоя коленями на маленькой скамеечке, вставала и не реагировала на редкие и едкие комментарии Шейлы. 
А потом они ложились спать. И начинали разговор. О людях. О городе. О стране, что погибла в Бойне. О Бойне. О Восточном побережье и Нью-Мексико, откуда приехала Изабель. О модных нарядах дорогих цыпочек на улицах. О копах, совсем потерявших меру в поборах. О проблемных клиентах и о ноже, приставленном Шейлой к горлу одного. И о ней, о самой Шейле. 
– Ши, – как-то раз, свернувшись по-кошачьи, спросила Изабель, – хочу задать один вопрос. Он очень личный и, возможно, больной. 
– Задавай. – Шейла ворочалась. Устроиться удобнее никак не получалось. – Не отстанешь ведь, знаю я тебя. 
– Ты смогла справиться с самым главным в своей жизни. С твоими потерями и тем, что с тобой сделали… – Изабель помолчала. – Как у тебя это получилось? 
Шейла вздохнула. 
– Это Дюффрэ. Чертов сукин сын, бросил меня. Я даже его часы разбила. Молотком, представляешь. Злилась на него: бросил меня, уехал. А потом поняла, что все-таки он поступил правильно. Не взял с собой, подарив защиту и превратив в собачку, как у миз супруги лейтенанта полиции. Смешная тварь, правда? Как, говоришь, чихуа-хуа? 
– Так… – Изабель встала и налила воды. – Собачка смешная. Миз лейтенант полиции – тоже. Дюффрэ я видела, и он не особо смешной. Не уходи в сторону, мы говорили, как бороться со страхами. 
– Ты зануда, знаешь? Хорошо, что знаешь. Он тоже говорил со мной. У него в голове столько всего, и откуда? Когда я расплакалась, он продолжал говорить, развеселил, потом заставил говорить снова. Сказал, что пси… психолол… 
– Психология? 
– Точно. Сказал, что психологию придумали все-таки не зря. И что сейчас мне бы не помешал кабинет с диваном и нормальный дипломированный доктор. Я его не поняла, если честно. 
– Хм… Действительно, интересный тип. А дальше? 
– А дальше он долго рассказывал мне про свою жизнь, про то, что надо жить полной жизнью. Не оставаться там, в прошлом, не думать только о плохом. И что надо мне будет возвращаться к жизни. Он был жесток, Дюффрэ. Но в чем-то очень справедлив. Да, у тебя, Ши, не будет детей, точно. Так и сказал, Изабо, слово в слово. Но это не повод наплевать на себя. Потому что без личной жизни даже собаки сходят с ума. Самое главное, встретить хорошего человека. Я даже думала, что он о себе. Но потом он ушел. 
– Бросил тебя? 
– Ай, отстань. Да, бросил. Да он и не должен был мне ничего. Ну, а потом я встретила Энрике. И как-то раз мы перепили, потом кого-то гоняли по улицам, потом еще пили, а потом проснулись вместе. И утром я вспомнила, что мне было хорошо. А сейчас скучаю по этому делу. Сильно скучаю. Даже больше, чем по нему, дурачку. Погиб из-за меня… 
– Он погиб, потому что не хотел работать на ферме, в мастерской или возить грузы с Востока. – Изабель закурила. – А вовсе не из-за тебя. И хорошо, что вы были так молоды. Молодость может быстро забыть. И спасибо этому парню, подарившему тебе тебя новую. Женщину. А не озлобленную сучку, видящую в мужчинах только уродов, козлов и законченных выродков. Хотя таких хватает. 
– Изабо? 
– Да? 
– Со мной все понятно, я тут практически взаперти. А почему у тебя нет мужчины? 
Изабель помолчала. 
– Потому что мои предсказания часто сбываются. И они меня боятся. Но не бойся, с ума, как шавка миз лейтенант полиции, не сойду. Фриско большой город, и в нем много веселых заведений с койками на втором этаже. 
– Так ты из-за этого порой возвращаешься под утро? А я-то думала… А как же любовь? 
Изабель улыбнулась. 
– Это вредно, любить кого-то, привязываешься. А так… только ради здоровья, понимаешь? Давай спать, Ши, завтра сложный день. 

Простых дней случалось мало. Бойня вносила коррективы во все. Многие хотели знать наперед многое. 
Удачный ли окажется фрахт до Города ангелов? Удачный, если Умеренность встанет с тремя пажами, а экипаж «Улисса» получит аванс для закупки ЭМИ. 
Стоит ли покупать скот в Остине или начать растить самому? Стоит, если Фараон покроет Жрицу и… Я не знаю клички вашей скотины, и вам стоит слушать дальше. 
Изменяет ли супруга? Да. С молочником. Карты здесь ни при чем. Разберитесь сами, Таро не поможет. 
Придет ли в мир Антихрист? Несомненно, ибо так говорит Книга. С Новой Церковью отношений не поддерживаю. И не знаю командора. И этого тоже. 
Покажет ли колода, надо или не надо идти к врачу Янгу? А вы перед этим были с девочками? И не пользовались. Таро показывает, что вам стоит сходить к Джеймсу Фоллингу. Он берет больше, но не выдает клиентов и кладет их на обследование поджелудочный железы. До свидания… Шейла, набери доктора Фоллинга и вечером сходи за комиссионными. 
И так каждый день, кроме воскресенья. 
А потом к ним зашел человек в синих солнечных очках и с густой длинной бородой. 

Шейла замерла, услышав условный кашель Изабель. Такого не случалось давно. Ей не от кого стало прятаться, когда она носила маску, закрывающую «изуродованное» лицо. Что случилось? 
Она замерла у стены, тихонько подняв заслон крохотного оконца, выходившего точно за правое плечо Изабель. В комнате, где сейчас горели только свечи, его совершенно незаметно. А вот Шейла может видеть все и, если что-то кажется плохим, сможет даже выстрелить. Перегородка между комнатами стояла легкая, хороших несколько ударов ногами – и ее нет. Что говорить про выстрел из «кольта»? 
– Здравствуйте… 
– Мистер Блэк. 
Бородач сел, не дождавшись приглашения. 
– Здравствуйте, миз Сааведра. Давно не виделись. 
– Давно. Подозреваю, что вы появились не просто так? 
– Несомненно. – Мистер Блэк усмехнулся, показав полоску крепких темных зубов. – Несомненно, дорогая Изабель. Я никогда не появляюсь, чтобы просто поболтать. Ты же знаешь. 
– Знаю. Для чего вас послал ваш хозяин? 
Бородатый засопел, заелозил на месте. Вопрос явно не понравился. 
– Он не мой хозяин. 
– Он ваш хозяин, мистер Блэк. А для себя вы можете считать данный факт всем чем угодно. Но вы подчиняетесь именно ему. 
– Ты должна отдать свой долг, красотка, – ухмыльнулся бородатый, – хозяину нужен страх. Страх здесь, в этом городе. Жертва, кровавая и беспощадная. Ты должна ему, помни. Некрещеный младенец, жертвенный агнец, порезанный в фарш… да хотя бы на ближайшем рынке в полночь. Слова, написанные кровью. Пентаграммы, гексаграммы и прочие милые вещи. Все, как ты любишь, красавица Изабель. Ты же не выбросила ни свой горлорез из обсидиана, ни прочие женские штучки из саквояжа, что так смердел кровью? 
Шейла замерла. Слушала, не понимая. О чем они говорят? О ком они говорят? 
– Передайте своему хозяину, что я не забыла, как правильно вскрывать, потрошить и пускать много крови. И ничего не выбрасывала. А теперь… – голос Изабель стал чужим, сухим и почти незнакомым, – уходите. 
– Я вернусь завтра, милая… – Бородатый встал и посмотрел прямо на Шейлу. – И если что-то пойдет не так, убью твою подружку. Для начала. Очень больно. В полночь и на рыночной площади. Заткну ей рот и буду потрошить со всем прилежанием и удовольствием. На вот, чтобы ты ничего не забыла. 
Он поставил на стол большую клепсидру, в которой что-то пересыпалось, алея и багровея. И ушел. 
Шейла замерла. Кое-что она поняла. Жить сейчас и не знать, кому приносят в жертвы детей? Но почему? Как? Но… 
– Слушай меня внимательно. – Изабель повернулась лицом к ней. – Слушай и потом делай, что скажу. 
Где-то внутри Шейлы острыми коготками скребла тревога. В животе, растекаясь тонкими упругими струйками, бился, пульсируя, крохотный водоворот страха. Изабель стояла лицом к ней и спокойно расстегивала платье, начав с крючков высокого воротничка. 
– У каждого всегда есть выбор. Когда говорят о том, что его нет, Ши, это неправильно. Можно выжить, можно умереть. Порой умереть все же лучше. Я… Я поступила, как обычная слабая женщина. Выбрала жизнь. Какую мне предложили. 
Шнуровка платья не поддавалась. Немудрено, ее сделали хитрой, да и сама Шейла помогла ей, затянула как следует. Откуда в руках Изабель появился странного черного оттенка матовый нож? Она не знала. Но нож, зазубренный по кромке, оказался очень острым. Ткань и шнуры он разрезал так же легко, как сталь входит в подтаявшее масло. 
– Я делала много плохого там, на Востоке. На моих руках очень много крови. Слишком много для любого человека. И наказание мне определено давно. 
Шелк, шурша, упал. На бежевой сорочке в местах, где клинок добрался до тела, проступила кровь. 
– Сейчас ты должна сделать следующее, Шейла… Не пытайся выйти сюда, оно тебе не нужно. Слушай меня внимательно. 
Нож коснулся плеч, и сорочка потекла вниз, разрезаемая до самого низа. Шейла зажала рот, стараясь не кричать. Такого не должно быть. Просто не должно. Она… Господь Бог милостивый, она… как она могла жить вот так… как?! 
– В клепсидре дьяволово семя, Ши. – Изабель вздохнула, свободно разведя руки в стороны. – И оно не должно выбраться наружу, когда ему захочется. 
От ключиц и ниже кожа Изабель бугрилась расплавленным и застывшим сыром ожогов. От ключиц и до живота шел грубый Y-образный шов. Такой, что остается на трупах после работы коронера. 
– Ты возьмешь мои документы, те, на которых нет фотографий. И пропуск внутри Анклава Вегас. Там очень смазанная фотография. Возьмешь косметику, мы с тобой очень похожи. Возьмешь все деньги и одежду. И уедешь отсюда, Шейла Лох-Мара, уедешь, слышишь?! 
Она повернулась. На спине, от шеи, свернувшись змеиным гнездом между лопатками и ниже, краснели толстые веревки шрамов, слившихся в символы сидящего в Землях Дьявола. Перевернутый крест, перевернутые пентаграммы, завитки и раскорячившиеся латинские литеры. 
– Я умерла, но меня вернули и предложили выбор. Я была не одна. Но никто из моей семьи не согласился стать заводной куклой Козлоногого Желтого Джека, Ши. Кроме меня. Расплата пришла. Ты уже взяла бумаги? 
Шейла неожиданно для себя всхлипнула совершенно как ребенок, кивнула. Изабель не могла ее видеть, но улыбнулась. 
– Возьми длинный кожаный плащ и сапоги. Беги отсюда, потому что Блэк знает про тебя. Беги к Землям Дьявола. Только там, Ши, ты выживешь в первые месяцы. Только там тебя смогут защитить «пустынные братья» и командоры, что истинно борются со злом. Не думай про меня сейчас, просто обещай вспоминать изредка. 
Шейла металась по комнатушке, не понимая, что делает. Голос Изабель лился, подстегивал, заставлял бежать. Как, почему? Она не знала. Страх бился внутри все сильнее. 
– Я не дам дьяволову семени выйти так, как ему захочется. Мертвые ему не нужны, да. Ши, запомни это. Семя только для живых. Или воскресших. 
Не дам добраться хотя бы до одного дитяти. А здесь… здесь меня просто остановят, пусть и после того, как натворю бед. Мне жаль девочек, Ши, пусть они и простые шлюхи. Но они люди, без того греха, что есть за спиной у меня. Выбор сделан, и умрут именно они, а не дети, которых не успели загнать домой матери. Ши, помоги мне, пожалуйста. Нет, стой прямо там. 
Шейла замерла. 
– Я не могу добавить грех самоубийства к имеющимся. Ши, милая Ши, помоги мне. И не смей не выполнить просьбу после того, как я разобью клепсидру. Не смей трусить, Ши. 
Шейла поняла. Всхлипнула, вцепившись в револьвер. Но смогла, смогла взвести курок. 
– Умница. – Изабель улыбнулась. – У тебя десять минут. Пока будут выбивать дверь и пока я не восстану. Прости меня, Шейла. Вспоминай обо мне. 
Шейла стиснула зубы и встала в проходе. Нож чиркнул по руке, клепсидра треснула, хрустнув. Изабель высыпала багровые песчинки в ладонь и медленно втерла в разрез. Кровь хлестала, капая на пол. Изабель посмотрела на нее широко раскрытыми глазами и улыбнулась. Шейла выстрелила. Попала точно куда надо. Практически посредине груди. Изабель упала, глухо стукнувшись затылком об пол. Шейла всхлипнула и пошла к черному выходу. 
Что произошло потом в «Алой розе»? Ее не стало. Вместе со всеми девочками и клиентами. Шейла узнала об этом в автопоезде, везущем ее в Вегас, первую обитаемую точку у самого края Земель Дьявола. 
Никто и никогда не слышал ее настоящего имени. Шейла Лох-Мара умерла вместе с гадалкой Изабель. Вместо них обеих на свет появилась диггер и рейнджер Изабель Эрнандес де Сааведра. 

Pt. 7: Killing Time

Ложась спать, подумай о Боге, поцелуй жену и детей. И не забудь положить револьвер под подушку.
Джордж Сент-Клер из Фриско

Дуайт повернулся на бок и нехотя открыл глаза. Замер, вслушиваясь. Что-то настораживало, а оружие осталось у Морриса. Как в недавнем сне. Он покосился на Изабель, когда ее ладонь легла на его рот. Она ничего не забыла, вложила в его руку револьвер. Дуайт кивнул, тихо сползая на холодный цементный пол. Потянул к себе одежду: воевать с голым задом все же не так приятно, как с одетым.
Дверь не скрипнула, когда он выглянул в коридор. Горело только дежурное освещение, мягкое и оранжевое. Дуайт опустился на колени и тихо вытек из комнатки. Изабель последовала за ним.
Козлоногий иногда дарил людям благо. Не всем, конечно. «Пустынные братья» порой даже не пытались что-то увидеть или услышать, нет. Просто мир превращался в хрустальный лабиринт, пересекаемый натянутыми стальными струнами беспокойства. И если происходило именно так, следовало слушать интуицию.
Изабель скользнула вбок, поднимая длинноствольный автоматический «шарп», пистолет-чудовище. Блик отсвета скользнул по линзе ее протеза. Дуайт поймал себя на мысли, что первый раз обратил на него внимание. Ну, что сказать? Сейчас он ей может пригодиться.
Дуайт прищурился, понимая, что в коридоре и дальше на пару футов от пола стелется густой, как патока, туман. А его здесь быть не должно.
Изабель показала в глубь коридора. Дуайт всмотрелся, пытаясь понять, что там. И вздрогнул. В тени у открытой двери кто-то прятался.
Тварь выдала ее гладкая и блестящая кожа. Именно от нее бликовало освещение, и если бы не еле заметный блеск… кто знает, что вышло бы у Дуайта?
Дуайт замер. «Смит-и-вессон шериф» штука хорошая. Семь патронов в барабане, автоматический взвод и спуск, рукоять, обтянутая кожей с меленькими острыми шипами, чтобы не скользила. Ну, и калибр, 44-й «магнум». И если не изменяет память, то Изабель любит заряжать его исключительно разрывными, надпиливая головки пуль крест-накрест.
В тени блеснули две точки. Тварь заметила их. Дуайт нажал спуск, бросаясь вперед. Пули разнесли кусок двери в щепки, не зацепив существо. Оно, растопырив длинные руки-ноги, пробило пластик стены и стремительно поднялось наверх.
– Это ллос, – крикнула Изабель, – осторожно!
Дуайт выругался, прекрасно понимая, что будет дальше.
Ллосы, немногие дьяволовы дети, схожи друг с другом, как родственники. Чертова хренова смесь человека и насекомого. Шесть конечностей, четыре нижние, с острыми шипастыми копьями вместо ступней, и две верхние, длинные суставчатые лапы с когтями. Узкое сильное тело между ними. Голова, полная сюрпризов, от острейших зубов до наростов, помогающих ллос и плеваться ядом, и выпускать облака плотного тумана. Того самого, что клубился повсюду.
Почему ллос? Один из бывших командоров Форт-Найт, бывший до посвящения мародером и грабителем поселков, страстно любил старые книги. В одной, до отупения глупой и наивной, была богиня странной преисподней, населенной фиолетовыми ушастыми людьми и Дриззтом. Богиня смахивала на красивую самку, рожденную скрещиванием паука и человека. Название прижилось.
Ллос всегда ходили парами. Всегда. Дуайт вздохнул и постарался одновременно перевернуться на спину и оттолкнуть Изабель. Получилось наполовину, причем только первое.
Ллос прыгнула с потолка, не особо и высокого. В своей, никому больше не свойственной манере нападения. Дико вереща и плюясь темными каплями. И напоролась на пули «шерифа». Надпиленные головки разошлись в ллос распустившимися бутонами, разворачивая острые лепестки. Три, одна за другой, снесли треть головы и превратили грудь в фарш. Если бы не удары двух ее лап… все вышло бы просто замечательно. Дуайт скрипнул зубами, когда понял, что его куртка и брюки пригвождены к полу, и вырваться будет стоить секунд. А их и без того мало.
Когда Изабель открыла огонь, ему захотелось окатить себя самой мерзкой бранью. Он забыл ее, на самом деле, практически забыл. Его Изабель, ласковую и нежную, недоступную и холодную. И превращающуюся в ангела гнева Господня в нужные моменты.
Досталось второй ллос. Или второму. Тварь зашипела, отпрыгнув в сторону. Растопырила сильные ноги, впиваясь в стену когтями, поднялась под самый потолок. Дуайт выстрелил, промахнулся. Тварь не задерживалась на месте, монотонно маячила, сбивая прицел.
– Нам надо к машине. – Изабель положила ствол пистолета ему на плечо. – Постарайся не оглохнуть.
Он постарался. Помогло не сильно. Изабель била быстро, «шарп» позволял. Тварь уклонилась от первой, от второй пули, третья ее достала, четвертая и пятая закрепили достигнутое, а шестая расколотила голову в лохмотья и крошку. Тяжелым вьюком, разбрызгивая черную сукровицу, она рухнула вниз.
– Быстрее… – Изабель ударила по ноге дохлой ллос, сломала, скинула ее тяжесть с Дуайта. – Ты цел?
– Цел.
– Дуайт! – Моррис орал как ополоумевший. – Ты жив?
– Вы сговорились? – проворчал Дуайт, отрывая кусок штанины. – Да! Что там?
– Выходите быстрее. Изабель цела?
– Ты, Моррис, неподражаем. Я тебя тоже люблю. Так же крепко.
– Да иди ты… – Моррис явно улыбнулся. – Давайте, двигайте к «Ориону», я вас прикрою.
А вот это уже плохо. Бункер же защищен… был защищен. И если Моррис собрался их прикрывать, и голосит он со стороны «Кугуара», то неужели все так хреново?
Он прислушался. Знакомо жужжали приводы, разворачивая башню. Потрескивали светильники. Где-то за стенкой упорно грыз дерево одинокий термит. Еле слышно рядом дышала Изабель. И… да, теперь он услышал. Шорох и шелест. Те самые звуки, когда ллос много. Чертово дерьмо. Тут точно потребуется «браунинг».
– Padre с Хавьером оставались в той машине, – Изабель протянула ему патроны. – И хорошо, что наши вещи тоже там. Твоя дубина?
Дуайт кивнул. Мере  он всегда приторачивал к рюкзаку. Его дубина , точно.
– На счет «три», Дуайт! – Моррис лязгнул новой лентой. – И помогите Мойре, ее зажали за ящиками рядом с вами. У нее для тебя сюрприз, доберись до нее, и все будет хорошо.
Интересно, почему не стреляет ни одна из систем «Ориона»? Чертово дерьмо… Дуайт вспомнил – ключ, какой-то ключ у Мойры. Чертово хреново дерьмо.
«Браунинг» выстрелил несколько раз. Истошно завопила ллос, которую зацепило снарядами пулемета. Дуайт выдохнул, подмигнул Изабель и приготовился.
– Три, мать вашу, Дуайт, быстрее!!!
В ангаре громыхнуло и запахло жареным. Кого же еще принесло и с чего?
Дуайт рванул вперед, лихорадочно вспоминая: что, как и где стоит сразу за выходом. Получилось не очень.
Он выкатился из дверного проема, чуть не угодил лбом в угол ящика и несколько раз выстрелил в сторону треска и шелеста. Покосился на горевшие кучки у противоположной стены, понимая, что это вступил в бой Марк и сразу поджарил кого-то.
Что дальше? Оглянуться, понять, что и как? Именно, самое верное решение, молодчина, Дуайт.
– Твою мать… – сплюнул Дуайт, – дела…
Ллос в ангаре оказалось хоть отбавляй. Несколько тел, сбитых Моррисом из «браунинга», он заметил. Остальные шелестели и поскрипывали в темноте, чуть отблескивая жесткими пластинами на покатых головах. Почему Моррис не развернул «Кугуар» и не поехал к «Ориону»? Легонькая задачка, прямо как для детишек из воскресной школы.
Потому что колеса левого борта, спустившие, с торчащими лохмами драного каучука, не дали. Кто пробил? Тоже не вопрос, вон они, пыхтят в темноте. Иглоспины, чертова помесь броненосца и дикобраза. Скатывающиеся, когда надо, в шары и выстреливающие костяные зазубренные гарпуны игл на добрый десяток футов.
Полыхали ящики, стоявшие вдоль стен. Судя по запаху и гари, плавился пластик. Газолиновая колонка, прячущаяся в самой глубине, заставляла нервничать. Лишь бы… не рванула.
Над головой Дуайта вжикнуло, он вздрогнул. На стене, подняв облачко разлетевшейся штукатурки, появилась дырка. Сухой кашель выстрела из «ли», карабина с Луизианы, донесся чуть позже. Совсем хреновые дела, что и сказать.
– Дуайт. – Изабель приземлилась рядом. – Там – огочи.
Чертово дерьмо, чертовы огочи, краснокожие охотники за белыми скальпами. Этих ренегатов, давно плюнувших на людей и переметнувшихся к Козлоногому, Дуайт ненавидел. Мутировавшие ублюдки, проклятые и пораженные болезнью дьяволова семени. Уроды, блиставшие безумно вычурными искалеченными организмами.
– Здесь ведьма, – процедил Дуайт и выстрелил, не глядя, на звук карабина, – и…
– Ты шовинист. – Изабель выглянула в темноту. – Маскулинная мужская шовинистическая свинья. Не колдун, не?
– У огочи все шаманы женщины, – он пожал плечами, – разве нет?
Она не ответила. А что отвечать, если и так всем известно, что у огочи всем заправляют их миз? Да, и ничего страшного. Свинья шовинистическая, ну да. Итак, что у них имеется?
«Орион» стоит через целый парк прочих железяк на колесном и гусеничном ходу. Приятным довеском являются ящики, складированные до самого центрального прохода. Ллос, иглоспины, огочи. Где иглоспины, там же и черные слизни, таскающиеся за ними из-за падали. Ну и на десерт краснокожая ведьма, всем этим бродячим цирком заведующая. Если бы здесь объявился смертоглав, Дуайт бы совершенно не удивился. Козлоногий раздери инженеров, делавших здесь защитный периметр.
Но это все так, ерунда. Важнее другое. Так просто никто не соберет подобную адскую армию в одном месте. Их вели, их сдали. Это еще хуже.
– Дуайт! – заорал Моррис. – Давай двигай сюда, Мойра ждет с оружием и патронами.
Ну да, хоть что-то хорошо. Дуайт выстрелил в мелькнувшую костяную расческу, иглоспин завизжал детским голосочком, спрятался. Его гарпуны просвистели чуть позже, усеяв крышку ящика густо, как разросшиеся фиалки в цветочных горшках.
Патронов у Изабель было немного. Как раз чтобы продраться сколько-то там ярдов до «Кугуара». Если у Мойры с собой запасной «шарп» из броневика, шансы есть у всех. Жаль, что «упокоитель» уже в «Орионе». Ждать не стоит. Дети Козлоногого очень нетерпеливы, когда дело доходит до возможности пожрать сладкого человеческого мясца. И если в том, будут ли их с удовольствием употреблять иглоспины, Дуайт сомневался, то… то вот в ллос и огочи, особенно огочи… ни капли. Пора.
Дорога в двадцать ярдов слилась в смазанную полосу из рывков, приседаний и пальбы. Шаг, выстрел вправо, прямо в лицо выросшему как из-под земли огочи, намазанному с головы до пупка смесью из жира и сажи. Лицо, украшенное носом, похожим на пятачок бородавочника, вогнулось внутрь черепа. Дуайт ударом ноги отшвырнул его с дороги. Подхватил короткое копьецо, пригнулся, укрываясь от выстрела шарпшутера, прячущегося где-то у техники.
Изабель охнула. Дуайт оглянулся, выстрелив прямо над ее ухом, заставив уворачиваться высокого худого индейца в красной вязаной шапчонке. Явно снятой с убитого бедолаги-диггера. Шапчонка стала еще краснее, а у Изабель алое добавилось в разрез на курточке. Дуайт вжал ее в пол, толкая вперед. Копьецо пригодилось.
Крупная сильная ллос, замахиваясь немаленькими когтями, шипя и подвывая, в несколько прыжков спустилась с балок потолка. И села точно на широкий наконечник, любовно сделанный мастером из автомобильной рессоры. Заверещала, плюясь во все стороны черной кровью изо рта. Дуайт отшвырнул ее в сторону, рванувшись и сразу сократив наполовину расстояние до «Кугуара».
«Браунинг» трещал, плюясь зарядами в глубь ангара и не подпуская оставшуюся стаю. Дуайт знал, что Моррис, стрелок от Господа и милостивого Иисуса, прекрасно помнит про колонку и вряд ли пальнет в ее сторону. Даже почувствовал гордость за товарища.
В него снова выстрелили, зацепив плечо. Дуайт выругался, выпалил в ответ и понял, что патронов осталось ровно на один выстрел. Изабель, перезаряжая, помотала головой. М-да, плохо без боезапаса.
Из-за пирамиды ящиков, к которой прижимался спиной Дуайт, раздалось ритмичное «кхе-кхе-кхе». Очень узнаваемое, и оттого еще более неприятное. Джаггер, мать его, сильный, злой и тупой джаггер. Его-то они как сюда притащили? И что теперь?
Делать пришлось быстро и сразу. Прыжком с места, растопырив руки и ноги. Потому как пирамида хряснула и взорвалась. А как еще, если по ней ударил джаггер?
Дуайт одновременно и прикрыл одной рукой лицо от щепок и летящей стальной оковки, и выстрелил оставшимся зарядом. Понятно, что бесполезно. Это же, мать его, джаггер. Тупой, покрытый толстенной шкурой и несколькими сотнями фунтов мяса и жира джаггер.
Шесть футов из-за постоянно сгорбленной спины, семь, когда выпрямится. Три фута покатых плечей и еще по три с половиной низко висящих здоровенных лап с выступающими пирамидами костяных наростов. Плоская голова с вытянутой широкой мордой, сплющенным носом и огромными, навыкате, глазами. Волоски по всей открытой части от лба до верхней губы, вперемежку с бородавками. Борода, метлой мотающаяся из стороны в сторону от вечно что-то жующих челюстей. Выпуклый живот и грудь, кривые мощные ноги с плоскими безразмерными ступнями. Тот еще красавец…
Щепки, пыль и капли крови джаггера осели. Дуайт замер, глядя на него. Джаггер, шумно дыша и плюясь, хрипло дышал. Грудь, густо заросшая серо-зеленоватой шерстью, раздувалась все сильнее. Скоро стоит ждать рева и атаки. Короткой, мощной и быстрой, напоминающей ускорение локомотива.
Время замерло. Ллос и прочие не замедлили этим воспользоваться. Треск стал еще ближе. Моррис орал и стрелял. Мойры Дуайт пока не заметил. Джаггер готовился и сопел, похрюкивая и брызгая. Безумно растянутая картинка, уложившаяся в пять ударов сердца.
– Сперва стреляй, потом думай. – Изабель, сбросив с себя крышку с маркировкой от готовых обедов, сплюнула. – Мужчины…
Она выстрелила не в пример умнее и точнее. Оставшимися двумя патронами сделала джаггера слепым. Сразу и навсегда. И вот тут-то он и заревел. Потому что убить джаггера все же крайне сложно, даже прострелив ему глаза. Минут на пять зверюги еще хватит.
Джаггер ревел, перекрывая грохот «браунинга», вопли ллос и визги иглоспинов. Треск выстрелов со стороны «Ориона» перекрывать не требовалось. Там, вдобавок, тоже ревело и шкворчало.
Дуайт успел убраться с дороги потного живого танка. Джаггер протоптался по месту, где он лежал, с грацией племенного быка. Бетон трещал и взлетал вверх пыльными облачками. Раненая ллос, старательно отползавшая в сторону, истошно завопила, но ослепшему джаггеру было на это наплевать. Он протоптался и по ней, хрустя костями, хитином, размазав внутренности, вырвавшиеся наружу, по полу. Джаггер втягивал воздух ноздрями и искал людей, изувечивших его. И по дороге крушил все, до чего дотягивался.
Мойра выскочила сбоку, как чертик из коробочки. Выскочила, на ходу бросив Дуайту карабин, а Изабель пояс с патронами для «шарпа». Дуайт поймал оружие, понимая, что теперь время должно убыстриться. А он должен успеть его догнать. И перегнать.
Так вперед, ленивая задница, вперед!
Он пошел первым, прикрывая девочек. Им, конечно, надо уступать дорогу, но не сейчас.
Магазин карабина вмещает десять патронов. Увеличенный – все пятнадцать. В «ремингтоне», принесенном Мойрой, магазин стоял обычный. Досада, но выбирать не приходилось. Есть же еще руки, ноги и главное оружие, его голова.
Дуайт двигался короткими шажками, старательно выбирая цели. Стрелять просто так сейчас явно не стоило. Моррис мог прикрывать его только с правого фланга. Переведи товарищ ствол чуть левее, тут их и ждут неприятности. От заправочной колонки до попадания в одного из тройки. Ллос и иглоспины этого не понимали. В отличие от краснокожих.
Дуайт заметил первого огочи чуть слева, за крылом квадроцикла. Голову, не самого огочи, что распластался, как смог. Вовремя под ноги попалась часть разорванной снарядами ллос. Хорошим пинком Дуайт отфутболил часть в сторону квадроцикла, заставив огочи дернуться и показать голову чуточку больше. Ему хватило. «Ремингтон» грохнул, голова разлетелась, теряя сразу половину черепа и все три глаза, нормальные и кроху, выросшего у виска.
Черный слизень, старательно ползший по балке, отлепился и полетел к Дуайту, широко раскрыв до неприличия объемную для короткого тельца пасть. Зубы у него шли по кругу и чуть ли не вращались на манер циркулярной пилы. Жаль патрона, но прикладом его не скинешь, вцепится, так не отдерешь. Карабин снова грохнул, порвав уродца пополам.
Половина с головой и недоразвитыми ручонками шлепнулась за очередные ящики с бочками и попала ровно в цель. На ждавшего Дуайта с обрезанной двустволкой урода-мексикашку. Маленького, почти с ребенка ростом, только раза в два шире. Слизень упал ему точно на лицо, украшенное небольшим пятачком вместо носа. И тут же, брызгая кровью, вгрызся в него, штопором ввинтившись в мясистую желтоватую плоть. Мекс дико заорал и попытался сбить с себя страшилище. Но сделал только хуже.
Зубы у черных слизней устроены так, что, дергая, лишь рвешь самого себя сильнее и сильнее. Огочи, скорее всего, забыл про эту интересную особенность. Алое брызгало во все стороны, мекс глухо орал из-под заглотившей его лицо пасти, а Дуайт решил воспользоваться моментом. Наклонился, пропуская взвизгнувший над головой нож, и выхватил обрез. Пояс с зарядами пришлось срезать тем самым ножом, воткнувшимся в доски ящика.
Беспокоил затаившийся снайпер. Ревел и рвался к ним слепой джаггер. Изабель виднелась чуть справа и сзади. Мойру он не видел. Но надо было двигаться. До «Ориона» еще далеко.
Над головой вновь вжикнуло, стену украсила очередная пробоина. Ага, вот и стрелок. Снайпером он его уже не называл, снайперы так не стреляют. Дуайт выстрелил из карабина на звук, угадав направление. По броне одной из машин звякнуло, срикошетив. Судя по всему, достаточно для этого труса. В следующий раз выстрелит не особо скоро.
Ллос подкрадывались, перебегали по стенам и балкам перекрытия. Моррис не мог достать всех. Обрез пригодился сразу.
Длинная темная ллос вылетела из-за кормы низкого пикапа. Неожиданно, не дав заметить себя. Первый ствол выпалил практически мимо, чуть зацепив ее торс. Ллос рыкнула и кинулась еще быстрее. Второй патрон не подвел. Дробь попала ей в живот, туда, где человеческое тело переходило в паучиное. Заряд оказался, как на ящера-рогача: ллос практически порвало пополам. Остро и резко запахло кровью и выпущенными внутренностями.
А потом вокруг стало много огочи, слишком много. Дуайт выстрелил, попав в первого, высокого крепыша с дубинкой, усаженной стальными штырями. Выстрелил во второго, пониже, но почти успевшего ударить копьем. Скользкие, намазанные жиром тела в разводах татуировки мелькали прямо перед ним. Если бы они воевали со стволами, если бы… и хорошо, что не так. Дерьмовые традиции идиотов, орудующих только холодным оружием, сейчас на руку.
Огрызок ружья щелкнул и не выстрелил. Патроны ли виноваты, или сам изношенный механизм… какая разница? Дуайт не стал ждать, просто швырнул обрез в голову ближайшего, замахивающегося топориком на длинной рукояти. Тот отмахнулся, но сбился с шага, встретив головой удачный удар прикладом. Глухо треснула кость черепа, и огочи упал.
Дуайт подхватил топорик, наотмашь, снизу, ударил следующего по колену, вбил сталь по самый обух. Краснокожий кхекнул и завалился на него. Дуайт ударил локтем в горло, в кадык, вбивая и ломая его. Успел подставить карабин под удар длинного тесака еще одного. Металл зазвенел, клинок, спружинив, отскочил. Сзади ревел джаггер, неукротимо приближаясь.
Мойра мелькнула сбоку, выстрелила, сбив с потолка ллос. Дуайт вбил ствол карабина огочи в раскрытый рот, ломая зубы и нёбо. Выхватил тесак и рубанул, заметив движение, влево. Сталь погрузилась в плечо полностью, заскрипел разваливаемый сустав.
До «Ориона» оставались последние ярды. Дуайт, плюнув на застрявшее лезвие, ногой отшвырнул индейца-мутанта, надеясь добраться быстрее и ловя взглядом Изабель. Где она? Где?!
Черная макушка, сливающаяся с темнотой, вынырнула неподалеку, над одним из ящиков. Дуайт выдохнул, на ходу считая патроны. Сколько их там, в обойме, осталось? Три? Где-то так, не больше. Черт, быстрее, Дуайт, быстрее. Ллос и огочи точно не дадут тебе лениться. Не говоря о джаггере.
Путь до «Ориона» выпал вроде бы простой. Мимо двух багги, темневших дугами через разорванные выстрелами чехлы, и заправщика, длинного высокого «Питербилта». Изабель, перетянувшая новую кровоточащую дырку куском сорочки, замерла сбоку. Мойра торчала впереди, у самого носа грузовика. Треск ллос нарастал сзади, становился ближе. Огочи попритихли, уложенные точными очередями «браунинга» броневика.
Чертовы твари, чертов ангар. Дуайт злился. Морриса придется вытаскивать, пробиваясь к нему. Вроде несложно, да… Вот только ведьмы так и незаметно. А пока эта дрянь не помрет, шансов у них не так много. Если только не разнести ее в клочья, переехать сверху одной стороной «Ориона» и потом сжечь. В этом Дуайт почему-то был уверен полностью.
Джаггер зарокотал, запыхтел котлом «Малыша Билла», паровоза, последние три года ходившего между Заливом и Вегасом. И рванул вперед. Такой же мощный и страшный, как черно-красный локомотив, виденный Дуайтом несколько раз. Даже пар в стороны так же, даром что джаггер живой.
Ящики, уложенные в несколько рядов покрышки, мертвые огочи, два иглоспина и раненая ллос не успели свернуть в сторону. Понятно, от деревянных коробок и старой резины ожидать такого не стоило, но вот ллос и иглоспины? Неужели им на собственные жизни наплевать так же, как джаггеру, обезумевшему от ярости и боли в простреленных глазах? Живому танку точно плевать и на них, и на собственную шкуру.
Шустрый иглоспин успел метнуть пару копий, одна игла даже осталась в джаггере. Только тот совершенно не обратил на это внимания. Совсем. Пронесся по завизжавшим зверям, хрустя, раздавил обоих, добрался до ллос, по дороге разнеся целый ряд ящиков. Щепки, куски досок, несколько стальных скоб, ошметки панцирей и плоти, алые густые брызги во все стороны… И над всем этим рев и топот громады, несущейся к Дуайту и его дамам. Громады, безошибочно ведомой широко раздуваемыми ноздрями, идущей по запаху Изабель, как моряк по компа́су.
Три патрона. Три долбаных патрона. И у Изабель сколько-то в «шарпе». Только ей есть чем заняться. Ллос потянулись к ним, едва джаггер бросился топтать и выдавливать его кишки. Чертовы ублюдочные люди-пауки. Им только бы слабину заметить и кровь почуять. И сволочная ведьма, где-то еще и она!
Дуайт слышал выстрелы Изабель. Слышал стрельбу Мойры. Видел качающиеся и близящиеся силуэты ллос и оживившихся огочи и даже уловил движение труса-шарпшутера, прячущегося на балках под крышей. Стреляйте, девочки, убивайте всех. А ему нужно уложить только одного. Зато какого одного!
Выстрел! Запах сгоревшего пороха иногда такой… вездесущий и глубокий. Проникает повсюду, едкий и острый, знакомый до самых печенок. Его невозможно забыть, его невозможно не любить, если хотя бы раз стрелял в кого надо.
Джаггер споткнулся, когда пуля вошла точно в колено. Вошла, закручиваясь на огромной скорости, пробивая толстую кожу с торчащими из бородавок волосками, плавя плотный слой жира, идущий по всей туше джаггера, раздирая мускулы и пленки соединительной ткани, разнося в крошку вязкие хрящи, сустав и кость.
Выстрел! Приклад толкает плечо. Толкает, как сотни, тысячи раз до этого. Каждый выстрел – как оказаться с женщиной. С любимой женщиной. Ведь с любимой женщиной всегда как в первый раз. Щелчок, грохот, толчок в плечо. Простейшая механика и химия. Но только они могут поспорить с любимой женщиной. Если, конечно, вы настоящий джентльмен.
Джаггер уркнул, поперхнулся в самом начале рокота, шедшего из широко раззявленной пасти, блестевшей слюной. Кашлянул, выплюнув кровь. Кашлянул еще раз, теперь уже выплескивая на раздувающуюся грудь целый ручеек темного и блестящего. Зарычал низко и тоскливо, двинулся вперед, сбавив скорость. Нога скользнула, и джаггер вздрогнул, заметно завалившись в сторону.
Дуайт выдохнул, успев остановиться. Палец только лег на мокрую от его пота скобу. Лишь надавил, заставив сталь двинуться назад. Лишь дрогнул ствол, старательно выцеливая покатую, вросшую в плечи голову. Света не хватало. А у джаггера лобная кость толстая, крепкая, не каждая пуля возьмет. И целиться надо ниже. В точку, где у человека переносица. Прямо между глазами. Попадешь в глаз – будет, как у Изабель. Пуля завязнет и стукнет в почти стальную перегородку, защищающую его мозг. И все. Джаггер, почти мертвый, доберется. И ему не надо будет напрягаться. Просто упасть сверху. Задавить весом. Сломать кости и позвоночник, вбить голову внутрь и заставить ребра проткнуть на хрен легкие. А уж на кого упадет тварь, на него или на Изабель, черт знает.
Стрелять надо на выдохе. Спокойно и аккуратно. Так говорил дед. Так говорил Токомару. Так знал Дуайт. Джаггер рыкнул и выпрямился.
Выстрел. Последний патрон. Грохот его чертова «ремингтона». Всплеск темного перед мордой джаггера. Низкий утробный рокот из груди махины. Тяжелый низкий стук и треск попавшегося ящика. Дело сделано.
– Дуайт!
Командор выступил из-за морды «питербилта». Вооруженный пулеметом. Его, Дуайта, дополнительным бортовым пулеметом, судя по всему. Черт, они смогли отбиться? Где Хави? Почему командор оставил «Орион»?
– Дуайт!
Хавьер обнаружился там же. Он орал, чертов усатый cucaraches, аккомпанируя себе на его же, Дуайта, личном «упокойнике». Ллос, замершие после гибели джаггера и огочи, остановленные Мойрой и Изабель, ринулись вперед. В безумном самоубийственном порыве. Желая дотянуться до людей и не дать им двинуться дальше. Ведьма точно приближалась. Гнала свою стаю вперед, бросая ее прямо на выстрелы. Выстрелы, превратившиеся в очередь.
Гнев Господень может быть любым. Новая Церковь являла его разным. Огненными плетями, ледяными копьями, свистящими клинками ветра. Сейчас командор Марк явил его хлещущей волной стали и свинца, плавящихся в пылающей пулеметной ярости.
Двуствольный «минитмен» взревел, чудом удерживаемый слугой Церкви, уничтожающим ее врагов. Огненные цветы перемежающихся двойных очередей ударили разом. Загудели, разрезая пространство ангара и дикую плоть, рвущуюся к человеческой.
Командор отступил через несколько ударов сердца. Когда все прочие оказались в «Орионе». Все, кроме Морриса.

– Заводи! – Марк откинул лючок амбразуры левого борта. Закрепил «минитмен», заменяя ленту.
Хавьер, ругаясь под нос, колдовал у приборной панели. Ключ Мойра вставила сразу же, как оказалась внутри.
Дуайт, уже забравшийся в башню, помогал Моррису. Система наведения активизировалась. Ловить в зелени прицела врагов оказалось просто. Сложнее выходило не зацепить колонку и бочки с газолином, стоящие у борта «Кугуара». Стало ясно, почему орудия «Ориона» молчали. Стрелять так, как умел Дуайт, дано не каждому. Даже если ты командор и сила Господа с тобой.
Ангар горел в нескольких местах. Безопасная база…
– Мойра! – Марк повернулся к Гончей, помогавшей Хавьеру.
– Я знаю, – буркнула Мойра. – Я виновата.
Командор не ответил. Посмотрел на нее тоскливым взглядом человека, понимающего, что надо наказать того, кого любишь. И не ответил.
О чем они? Дуайт, выглянувший вниз, злился. Надо доставать Морриса, не ждать, ехать вперед.
– Готов! – Хавьер щелкнул тумблером. – Опустил отвал.
Спереди зашипело и еле слышно лязгнуло. Дуайт, уже вернувшийся в башню, успел только заметить, как часть корпуса на носу плавно ушла вниз. «Орион» дрожал, сильно, входя в свою мощь. Застучали автоматические турели в заднем корпусе. Визги погибающих не пробились через металл. Но почему-то Дуайт был уверен, что Изабель, ушедшей туда, не придется стрелять самой.
Машина дрогнула, незаметно преодолев первые ярды в своем, возможно, последнем маршруте. Ход оказался незаметен, амортизаторы и сама конструкция на ровном бетоне ангара гасили любую тряску. Чуть ощутимая вибрация не мешала. Прицел башенного комплекса работал так, как никогда не встречалось в жизни Дуайта.
«Кугуар», подсвеченный полыхающими кострами, виднелся впереди. Броневик огрызался очередями, отгоняя остатки первой волны нападавших. Почему первой? Просто Дуайт уже видел вторую, прущую из глубины ангара. Из пролома, появившегося там явно не по своей воле. Козлоногого не существует, говорили многие. Многие верили в убийства, творимые рейнджерами. В то, что рейнджеры добивают останки мутантов, индейцев и редких банд, оставшихся с начала Бойни. И никаких детей Зла и их папочки, почти всемогущего. Он хотел бы ткнуть таких миз и джентли в прущую из темного зева подземного хода толпу странных и страшных существ. Тех, кто по своей воле никогда не дрался бы бок о бок.
Где ведьма? Где?
«Орион» двигался вперед. Тяжелая машина шла неожиданно легко. Не замечая преград, полыхавших, трещащих и скрипящих на его пути. «Питербилт», мешавший левому борту, вжало в стену. Отбойник, шедший поясом вдоль «Ориона», даже не скрипнул.
«Кугуар» и Моррис становились все ближе. Дуайт стрелял в растекающуюся темную лаву, прущую из-под земли. Радовался, что они успели. Будь в первой волне хотя бы половина идущих сейчас, кто знает, как легли бы карты этого чертова покера. Джокер, выброшенный Козлоногим, перечеркивал все сделанное ранее.
Ведьму он увидел одновременно с Моррисом, выбравшимся через люк башни. Моррис, согнувшись, стрелял в сторону пятерки ллос, несшихся к нему по балкам перекрытия. Ведьма, стоявшая у выезда, еле заметно виднелась из-за вампума, горевшего алым пламенем. Дуайт развернул орудие на нее. И не успел.
Человек есть создание Божье. Человек, грешник или праведник, проживает жизнь в мучениях. И каждый день боится смерти. Он боится даже той, что изредка приходит со сном, не давая ему проснуться. Но еще больше люди боятся смерти из-за боли, что никогда не случалась в их жизни. Боли, заставляющей отворачиваться тех, кто потом забирает бренные останки, смотрящие на них с мертвых лиц глазами, до сих пор безмолвно кричащими от страшной, безумной и запредельной боли.
Дуайт не закричал за Морриса. Дуайт сжал зубы и низко, понимая всю бесполезность любого своего действия, завыл. Так, как воют голодные злые койоты на окраинах городков и фортов. Звук ударил внутрь огромной машины, равнодушно смотрящей яркими глазами-фонарями на друга Дуайта и Хавьера, гибнущего в огромном огненном цветке, распустившемся на месте броневика.
На Морриса, вместе с «Кугуаром» вспыхнувшего факелом. На Морриса, темнеющего провалом дико раскрытого рта. На Морриса, сгорающего за крохотные мгновения в адском пламени разорвавшегося боезапаса их броневика и его же топлива. На Морриса, погибшего после алой вспышки хренова вампума, чертовой палки, украшенной чьим-то черепом. На Морриса, прикрывшего их отход и подарившего им всем жизни. На Морриса, в последнюю секунду его жизни смотрящего на темную громаду «Ориона», что не успел.
– Гони! – закричал Марк, глядя на рыскнувший в сторону нос «Ориона». – Гони на выезд! Мойра!
Ночь заглянула внутрь ангара через разъезжавшиеся плиты выезда. Ночь смотрела черными глазами с блеском зрачков-звезд и прорезавшейся луны. «Орион» летел туда, в ночь, отрываясь от накатывающей стаи детей Козлоногого и оставляя позади себя прах и обгоревшие остовы двух друзей. Живого и металлического.
– Мойра! – Марк метнулся к кабине, но не успел.
Дуайт успел заметить ее юркий силуэт, мелькнувший внизу. Он понял, куда и зачем убежала Гончая. Ведьму, отброшенную взрывной волной, проглядели и он, и Хавьер. Ей, наверное, не повезло. Хави точно переехал бы ее, оставив только мягко хлюпающий мешок с переломанными костями. А сейчас… если Мойра притащит ее сюда, то ведьме не повезло. Совсем не повезло.
– Глупая девчонка! – Командор открыл бортовой люк, высунулся наружу. – Дуайт, прикрой меня с этого края!
Сильно прикрывать не пришлось. «Минитмен», закрепленный Марком в амбразуре, успел выпустить несколько очередей, когда командор затащил внутрь Мойру и ее ношу. «Орион» загудел, набирая ход и вывозя их из ангара, обернувшегося склепом. Шипя и рассекая немедленно хлынувший внутрь песок, машина вырвалась наружу. В черноту, прорезанную мириадами холодных алмазов звезд. Двигатель ровно урчал, толкая «Орион» вперед.
Когда Мойра, проворно помогавшая командору стреножить начавшую приходить в себя ведьму, что-то сделала… Дуайт не заметил. Но не заметить последствия ее щелчков у панели в кабине не вышло. Вспышка, родившаяся внутри чертова ангара хренова бункера КША, вырвалась наружу широким ало-рыжим всплеском. Волна пламени метнулась вверх и в стороны на добрую сотню фунтов. Тяжелый гул и грохот прошли даже через металл и резину «Ориона», ударили низким рокотом. Чуть позже донесся вздох умирающих бетона и арматуры, лопающихся, трескающихся и оседающих вместе с тоннами песка и земли.
Последний домашний приют, спрятанный Церковью, превратился в то, чем должен был стать еще в самом начале Бойни. В огромный склеп.

Pt. 8: The Unnamed Feeling

Ожидая встречи с Господом – не проморгай Дьявола.
Преподобный Джосайа из Тако

– Осторожнее, Хави…
Хавьер кивнул. Дюны росли, как Скалистые горы, одна выше другой. Дюны, появившиеся после Бойни. «Орион» потрескивал, переваливаясь через особенно большие. Но, пусть и зарываясь по середину огромных покрышек, уверенно шел вперед. Разбрасывал песок в стороны, поднимая горячие желто-серо-коричневые раскаленные волны. Золотистые жесткие горячие снежинки разлетались, шурша, падали, стекались ручейками в безбрежный пустынный океан.
Чертов безграничный океан Мохаве. Места, где надежда умрет раньше тела, а глаза, ждущие спасения за горизонтом, лопнут прежде удара черного клюва падальщика, добравшегося до вот-вот вроде живого человека. Территории, где люди – лишь мимолетно обтачиваемые песком камни, что все равно сгинут под его тяжелым смертельным одеялом. От людей останутся остовы домов и скелеты машин, а Мохаве будет здесь. Прокаленная. Вечная. Смертоносная. Пустыня, видевшая рассвет и закат человечества.
Огромный «Орион» катился по ней шариком жука-навозника. С гребня на гребень, уходя все глубже и глубже. Двигатель работал как хорошие часы, надежно спрятанный в полностью закрытом корпусе. Кроме него, еле слышно ворчащего, и редких скрипов амортизаторов, в машине стояла полнейшая тишина.
Молчал Хавьер, смотрящий только вперед. Молчал Дуайт, сидя в башне за орудиями. Молчал мрачный почерневший Марк. Молчала, косясь на Хавьера, Изабель. Мойра молчала деловито, уткнув ствол в живот ведьмы. Ведьма тоже молчала, стараясь лишний раз не задевать кожаный намордник с удилами из серебра. Зубы она явно берегла. Оставшиеся после удара Дуайта.
Тишина плескалась черной мутью отчаяния и невозможности ничего исправить. Как и всегда в присутствии старухи с косой. Костлявая, много лет ходившая рядом с экипажем, вдоволь порадовалась новой игрушке. Чертова дерьмовая старая тварь дождалась своего часа. И, как всегда, ровно в то время, когда никто не ждал.
Сколько они проехали, прошли, проползли вместе? Сожгли патронов? Скурили дерьмового табака и выхлестали совсем дерьмового бурбона? Сколько литров крови смешались с литрами воды, вдоволь напоивших песок и скалистую почву? Сколько?
Сок винограда есть кровь Господня. А что есть кровь «пустынного брата»? Что текло в его жилах, кроме красного? Дуайт знал ответ. И ответ ему нравился так же мало, как сегодняшняя ночь.
Злость, жалость, тоска и ожидание. То самое, закончившееся в бункере-ангаре под «Юнайтед Ойл». Ожидание искупления грехов, оставленных в Орлеане. За смерть тех, кого любил сам Моррис и кто любил его. Любил так сильно, что больше никто и никогда не смог привязать к себе беловолосого подонка, ненавидящего цветных и любившего шлюх.
Что есть дружба? Дуайт не думал об этом. Он просто жил и понимал: рядом есть Моррис. Худой, злой, заросший светлой щетиной чертов сукин сын. Всегда недовольный, надежный и умеющий рассмеяться даже в полной заднице. Умевший сбить из револьвера черепаховый гребень с волос мексиканки-поденщицы и за один присест опустошить запас виски в баре любого городка. Ненавидевший бобы и жадно поедающий буррито с ними же. Хренов неунывающий Моррис.
И теперь его нет. Навсегда.
Мир праху его. Ведь больше ничего и не осталось. Только горстка пепла в ангаре.

Дорога и ожидание схватки всегда помогут. Выгонят из головы ненужное, подарят шанс выжить. Думая о прошлом, по дороге боли и потерь придешь только к одному. К собственному куску вытертого временем тела, долбаной жизни или самой грешной души. Хочется ли расстаться с чем-то из этого? Вряд ли. Любому паршивцу хочется другого. Прожить до ста лет. Болеть простудой или расстройством желудка, не более. И умереть после векового юбилея в здравии и окружении потомков, грустных, рыдающих и благодарных. Ну, или с женщиной сверху. Тут кому как.
Дуайт не думал о смерти в будущем. Но умереть из-за собственных мыслей точно не хотел. И дорога через Мохаве помогла. Взялась, взвихрилась серо-желтым ураганом песка, пыли и выжженной до праха земли. И выгнала ненужное из головы сильным точным пинком. И это было правильно. Жестоко и справедливо. Прах к праху. Живым – живое.
Даже если живое кажется неприглядным и почти мертвым. Раскаленное, желто-бурое, темнеющее редкими колючими шарами перекати-поля и силуэтами редко торчащих колючих юкк. Мохаве жила. Чудовищной для других жизнью. Вот только Дуайт-то был своим. И жизнь эту считал обычной и нормальной.
Пустыня разрослась за годы Бойни. Вытянулась в ширину, раскинулась жаркой опухолью, затянув внутрь кусок Нью-Мексико и коснувшись Техаса краем длинного и острого языка. Пустыня жевала людей, как прожаренный хрустящий бекон, переваривала и рожала заново. Другими и необязательно хорошими. Добрые люди жили у фронтира недолго. И, чаще всего, жили они плохо и больно.
Бойня вывернула наизнанку не только сам мир. Бойня старательно разобрала по частям человеческие души. Разложила на крохотные детали, перемешала и оставила, как получилось. Никаких добродетелей без ствола, упершегося в голову. Никаких сожалений без кромки тесака, щекочущего шею.
Жизнь стоит, как пачка патронов сорок пятого калибра. Стоимость души выше. Душа не продается дешевле десятка фунтов серебряных «орлов». Настоящих, не обрезанных, с целыми кромками.
Пинта чистой воды порой дороже человеческой жизни. Ее вес можно измерять в равном объеме пролитой за нее крови. На окраинах Мохаве это актуально. В сердце пустыни это важнее стихов Завета Господня. Хозяин колодца – настоящий король. Если сможет удержать власть и не дать убрать себя кому-то более голодному и злому.
Дуайт не удивился небольшому укреплению, выросшему вокруг колодца, отмеченного на карте ученых. Здесь Мохаве, здесь больше никак. Вот только… зачем им потребовалось ехать сюда? Не лучше было бы обойти стороной? Но Марк твердо ткнул в карту, и спорить с ним никто не подумал.
И лишь когда «Орион», чуть хрустя все же забитыми воздухозаборниками, встал напротив огромного пролома в стене, все стало ясно. Дуайт снова не удивился.
Следы боя начинались уже отсюда. Сложно не заметить полузасыпанные тела, темнеющие на раскаленно-белом песке. Сложно не увидеть россыпь гильз у стен. И еще сложнее не понять этого, если видел часто. Каждый удачный приступ похож на другой, как близнец.
Оставшаяся гарь стелилась у самой земли. Тут и там погибшие жители. Дырки в стенах от пуль и снарядов всех калибров. Вонь сожженных домов, пристроек и самих защитников. Или наоборот. Когда дыры в стенах сделаны вовсе не попаданиями из огнестрельного оружия, а оставлены когтями, рогами или чем-то вроде копий. Остальное не меняется. Разве что жители чаще всего лежат обглоданными, подранными или просто разделаны по частям.
Поселению у пустынного колодца не повезло. На его долю выпал второй вариант. Тут Дуайт ошибиться не мог.
– Дерьмо… – буркнула Мойра. – Хреново дерьмо.
Марк кашлянул, скрипнул кожей ремней, вставая. Дуайт покрутил башню, надеясь уловить какое-то движение, хотя и понимал всю глупость поиска. Дети Козлоногого, если остались они здесь, давно спрятались. А жители… в чудеса Дуайт не верил.
– Нам надо выйти. – Марк возник в проеме под креслом Дуайта. – Мне потребуется твоя помощь. Изабель останется за тебя.
– Что? – голос Изабель хорошего не предвещал. – Командор, с каких пор вы решаете за меня?
– Вы единственная, кроме меня, знаете дорогу к нашей цели… – Марк пожал плечами. – Вот и все.
– Я… – Мойра дернулась к ним.
Марк обернулся.
– Я не зол на тебя, Гончая. Ты останешься здесь и будешь приходить в себя. Ты не ощутила такого нужного. Не почуяла, не поняла, не поднялась вовремя. Либо что-то с тобой, либо что-то в ней. Разберемся потом. Остаешься здесь. Не могу рисковать.
Дуайт посмотрел вниз. Марк… как обычно. Спокойствие и уверенность в правоте. Вот и все. Светлые глаза встретили его взгляд и даже не моргнули. Надо, ему на самом деле надо туда. Зачем?
– Зачем?
Командор ответил сразу.
– Я надеюсь найти подсказку от моих братьев.
– Тех, что ушли в пустыню раньше?
Марк кивнул.
– Что это за место? – Дуайт не спешил спускаться. – Почему именно так?
– Почему ты спрашиваешь?
Непоколебимость, вот что раздражало его в священниках. Дуайт не понимал ее, хотя чаще всего именно Марк оказывался прав. Во всем.
Но сейчас не спросить не выходило. Злость от потери захлестнула его, когда «Орион» остановился. Бурлила внутри, черная и непроглядная.
– Я потерял друга. И мне не хочется остаться здесь, не зная ради чего. Там… – Дуайт кивнул, – …там очень опасно, хотя дети Козлоногого не любят день. Но вряд ли кто-то из твоих братьев оставил незаметную надпись на стене. Раз так… нам придется заходить куда-то. И мало ли кто или что может нас там ждать.
Марк кивнул в ответ.
– Да, нам придется спускаться в подвал дома. С фонарями. И ждать опасности. Что за место, сержант? Это…
– Это кладбище отсроченной смерти. – Изабель возникла рядом с командором. – Спускайся, Дуайт.
– Кладбище?
Марк вздохнул.
– Она права. Так и есть. Здесь жили мутанты, больные и обреченные люди. Почти лепрозорий, хотя и без проказы. Мы селили их здесь, изолируя от здоровых и нормальных людей.
– Резервация?
– Да. Резервация… милосердная и необходимая.
Дуайт спрыгнул вниз и помог Изабель подняться.
Милосердная резервация. Ну да, случается же такое.
– Этих… людей. – Марк помолчал. – Они погибли бы очень быстро. Без аутодафе. Разве что толпа была бы не меньше. Все хотят избавить наш прекрасный мир от уродов. А кто может быть уродливее мутанта?
Все как всегда. Марк снова прав, говоря про милосердие. Но разве Новая Церковь делала что-то просто так?
– Они охраняли путь к нашей цели. Давали кров и еду твоим братьям и не знали из-за чего.
– Они счастливо жили, – голос Изабель звучал глухо, – я была здесь. В прошлом году. Сюда доезжали даже торговцы, пусть и редкие. Дуайт, сейчас не время копаться в морали. Рассуждать о несовершенстве нашего мира будем потом. Когда спасем крохотный кусок, где выпало жить и мне и тебе. И остальным.
Правда часто не особо сладка. Но так лучше. Особенно когда говорит ее твоя любимая женщина.
Злость, неожиданно выпрямившаяся спиралью гремучей змеи, утихла. Глухо ворча, заползла внутрь Дуайта, недовольная, но успокоившаяся. Кто ее знает, что стало виной вспышки? Морриса он оплакал про себя, следя за горизонтом во время пути. Усталость? Да, скорее всего так. Усталость, копящаяся последние годы, доводила и не до такого. Всяко случалось в фортах по возвращении из патруля.
– Хавьер идет с нами?
Марк мотнул головой.
– Ты и я. Если мы не вернемся, дальше едут оставшиеся.
Дуайт понял все и сразу. Дорога назад трескалась и превращалась в пепел. Такой же серый, липкий и смрадный, как оставленный за спиной, под «Юнайтед Ойл». Если, конечно, он не ошибался. Но в чудеса Дуайт Токомару Оаху не верил.

Песок под ногами не шуршал и не скрипел. Пропитанный кровью почти на дюйм, он жадно чавкал, лип к подошвам. Марк и Дуайт шли вдоль стены, двигаясь в глубь поселения. К его сердцу, вырытому пару веков назад каким-нибудь Педро, решившим сделать убежище для контрабанды именно здесь.
Маска еле слышно шелестела. Снимать ее Дуайт не собирался при всем желании. Лучше потратить один баллон смеси, чем наслаждаться адским букетом, разросшимся под красным от ярости солнцем. Конечно, солнце сейчас ослепительно-белое, но в маске есть свои плюсы. Светофильтры Дуайт любил коричневые, предпочитая видеть мир во всех оттенках красного. Так проще привыкнуть и не отводить взгляд.
Дети Козлоногого развлеклись по полной. Злоба и ярость захлестнули поселение обреченных несчастных созданий. Захлестнули огромной алой волной, перетекшей за края-стены, разбросали потеки и лужи кармина, размазали густой бурой пастой. Дуайт, косясь по сторонам, снова и снова узнавал виденное ранее.
Нечеловеческая ненависть ищет выход в ужасе. У этого ужаса всегда разные и удивительно одинаковые лица. Кричащие от боли, страха и неизбежности. Сколько ему довелось увидеть таких же за последние… сколько лет? Дуайт не всегда мог вспомнить. Не удавалось, как ни старался разобраться в датах и цифрах. Как будто не было ничего, кроме тяжелой кожи защиты, амуниции и экипировки. Как будто всю свою жизнь пришлось смотреть на мир через стекла маски. Как будто только все оттенки красного составляли цвета его, Дуайта, жизни.
А разве нет? Разве было по-другому? Голубая глубокая синь неба, виденная один раз? Волнующаяся широкая изумрудная зелень полей, запомнившаяся тогда же? Всего лишь сон, не более. Детское глупое воспоминание, или сон про чудесное «нигде», где ему не бывать. Никогда.
Здесь и сейчас. Более ничего. Это его собственный кусок Ада, где надо жить, выживать, скрипеть зубами и делать свое дело. Его, Дуайта, «пустынного брата», дело. Простое, как детская считалочка. Необходимое, как кресло дантиста. Нужное, как вода из колодца селения, уничтоженного за краткий миг Бойни. Ведь его дело, если не кривить душой, простое убийство. И оно ему нравилось. Как никакое другое. Свое, вросшее в пропащую языческую душу, не желающую ничего другого.
Тяжесть «упокоителя» и запасных обойм. Вес «кольта» на бедре и тяжесть мере  на поясе. Увесистость нового тесака за спиной и ребристые углы гранат в подсумках. Поиск врага каждую минуту, ловля его в прицел, превратившаяся в глубокий шрам морщина у правой брови. Шрам, прячущийся в линиях моко, таких непонятных никому из своих.
Полковник Шепард частенько ошибался. Думал о языческих традициях, да. Как бы не так, полковник. Петли и узоры, пятнающие кожу, делались для другого. Для счета, что он предъявит в огненном круге, куда придется шагнуть после единственной ошибки. А она будет, это Дуайт знал с самого первого раза, как только его плечи накрыла кожа щитков, закрепленных на куртке.
Любая завитушка на лице, шее, руках или груди – убийство в защиту людей. Каждый уголок или треугольник – уничтоженное злобное нечто. То, что спросят с него после краткого мига небытия, ледяной черноты и пылающей стены со всех сторон.
Черные линии и штрихи, свивающиеся в неправильный и безумный узор, скажут за него. И, кто знает, Дуайта может ждать что-то хорошее там, по ту сторону смерти. Только в это он и верил. Тайком, не говоря никому, надеялся на лучшее хотя бы потом…
Ведьма шла впереди. Поводок, пристегнутый к ошейнику с шипами на внутренней стороне, дергать не хотелось. Настоящая причина их похода стала ясна сразу. Марк хотел узнать что-то от нее. Что-то важное, такое, что просто так не вытянешь. Значит, крови сейчас только прибавится. И больше никак. Едва слышно звякающий кейс в левой руке Марка подтверждал догадку. Благородный поступок, ничего более. Никаких мучений перед глазами двух миз, оставленных в «Орионе». Ведь командор есть истинный рыцарь, пусть и не в сияющих доспехах.
Спорить не хотелось. Дуайт даже радовался. Он не хотел стоять в стороне, когда дело дойдет до открытия кейса и его содержимого. Он-то вовсе не благороден, и немного злой мести не повредит. Совсем чуть-чуть.
Движения в селении не было. Полностью вымершая резервация только гудела. Мириадами жирных черных мух, облепивших роскошнейшие блюда их пиршества. Подарок, оставленный теми, кто растворился в пустыне около суток назад. Два удара, по бункеру и этому месту… явно неспроста. И что тогда ждет впереди? Дуайт ухмыльнулся под маской. Да, есть с чего. За Морриса он расплатится сполна. Той мерой, что всегда мала. Когда есть что ею мерить. Кровь весит не так много. И чем больше ее прольется за друга, за вон ту девчонку-подростка или огромного смоляно-черного ниггера с крохотной второй головой, тем лучше.
Дома здесь ставили из песчаника. Надежные, неказистые, вросшие в каменистую землю пустыни надолго. Жителей, лежавших, висевших и распятых повсюду, скоро не станет. Их расклюют стервятники, растащат по углам грызуны и обглодают койоты. Они уже начали свое дело, могильщики Бойни, пожирающие во время ее обильные ежедневные пиры. Скрылись после приезда сюда таких ненужных и нелепых людей. Да. Так и будет.
Хозяева домов превратятся в костяки, облепленные еле заметными останками плоти. Ветер и песок отполируют кости до блеска и чертовой неземной белизны. Время, великий хозяин всего и вся, бурями, холодом, жарой и нежданными дождями сотрет оставшееся в пыль и порошок, смешав с желто-серыми волнами пустыни. Прах к праху. Как было всегда и как будет дальше.
Но дома останутся. Еще сильнее врастут в землю. Покроются сухой порослью травы и плюща, занесенных с Залива, трещинами и выбоинами, дырами в кровлях. Дома густо облепят раковые опухоли лишайника и мха, добравшихся до мертвых жилищ через жар Мохаве. Люди строят, не думая о будущем. А в будущем без людей дома станут новыми дюнами, холмами с редко торчащей колючей травой или еле заметными каменными клыками, что никто не примет за дело рук человеческих. Но… но пока дома будут стоять. Вспоминая прошлое, вспоминая увиденное, вспоминая тепло и холод внутри, слезы радости и горя, любовь и ненависть, рождение детей и смерть стариков. Дома будут стоять, наполненные людьми, что больше никогда не переступят их порог.
Марк шел ходко, не смотря по сторонам. Дуайт сторожился, но недолго. Чутье не подводило. Смерть была здесь еще вчера. Но сегодня она ушла и вряд ли вернется. А вот ее следы остались, и чем дальше они заходили, тем они становились более и более густыми. Как патока на блинчиках… чем сильнее наливаешь, тем темнее и слаще. Так и здесь, хотя патока в селении отдавала совершенно другим цветом, запахом и вкусом. Медным и соленым, знакомым так сильно, как ничто другое. Кровь и рейнджеры всегда близки.
Командор остановился. Посмотрел по сторонам, блеснув линзами маски, показал на пристройку, прячущуюся за крайним справа домом. Ведьма, все это время идущая спокойно и молча, дернулась, рванулась в сторону и покатилась по пыли, густо сдобренной кровью семьи, лежавшей на ней. Дуайт для надежности добавил пару ударов в живот. Сгреб за все еще роскошные черные волосы и рывком поднял на ноги. Ведьма глухо охнула, слеза потекла по щеке, пробивая дорожку через грязь и засохшую с ночи кровь.
Марк посмотрел на нее, протянул руку и крепко ухватил за шею. Ведьма сдавленно и хрипло выдохнула воздух, наливаясь красным. Командор держал крепко, сдавливал и сдавливал. Когда в правом глазу индианки лопнули сосуды, хватка ослабла. Дуайт не дал ей упасть, потащил за угол дома. Кровь от шипов струилась настоящими ручейками.
Новая Церковь порой не просто казалась, а была всемогущей. Как еще объяснить место, где они оказались? Невысокий просторный подвал, никак не подходящий жалкой лачуге, стоявшей сверху. Свет включился автоматически. Так же, как загудел компрессор и система охлаждения, заполняя подвал прохладой. Ведьму это точно не радовало. И вряд ли она успела замерзнуть, пусть и одетая только в юбку из кожаных лоскутов и во что-то, туго держащее большую грудь. Хотя… может, и замерзла. Вряд ли ее грели несколько вороньих и крысиных черепов, стучавших друг о друга, раскачиваясь на длинном шнурке.
Глаза, и целый, и покрасневший, смотрели только на дальнюю стену. На плитку, покрывающую ее и пол. На два металлических стола, накрытых вощеной кожей. На никелированное кресло между ними, стальной остроугольный трон, украшенный ремнями. И на сток под сиденьем, уходящий к стене.
Желтоватая кожа, покрытая густой вязью татуировки, бледнела, превращаясь в восковую. Женщину трясло от страха и от густого запаха ужаса, замешанного на боли, еле уловимого, но въевшегося в подвал прочно и навсегда.
Марк стянул маску, аккуратно положил на письменный стол напротив кресла. Расстегнул застежку плаща, бережно повесив на безумно выглядевшую здесь вешалку, прикрученную к стене точно по уровню. Кобуры снимать командор не спешил. С той же вешалки снял длинный мясницкий фартук, сделанный из… чего-то, удивительно напоминающего резину. Кивнул Дуайту на кресло.
Ведьма уперлась ногами, напружинив мышцы. Вросла в пол камнем, расширенными глазами дико косясь на металл, ждущий ее. Из-под серебра удил доносились звуки, напоминающие вовсе не человеческую речь. Хотя жалобный плач Дуайт все же услышал. Но сейчас ему стало не до того. Мускулы женщины, вздувающиеся под кожей змеями, не расслаблялись. Ломать ей что-то раньше времени не хотелось. А бить… Дуайт опасался. Напряжение казалось чрезмерным. Хороший удар и, кто знает, не порвется ли что-то внутри? Это явно лишнее. Ведьма должна ему, да еще как. Расплатится нужными знаниями, и он ее убьет. Без мучений. Если захочет вернуть долг.
Марк, все такой же спокойный, звякнул металлом внутри кейса. Ведьма дернулась, попыталась сбежать. А вот этого Дуайт ей не позволил. Ударил под колено, заставив неловко упасть, сложиться сломанной марионеткой. Этого хватило, командор тут же оказался рядом. Блеснул шприцем, ловко воткнув длинную иглу прямо в шею. Пшикнул поршень, вогнав в вену прозрачное содержимое. Ведьма еще раз дернулась, вцепившись совершенно белыми пальцами в голенище сапога Дуайта. Скрипнул, ломаясь, ноготь. Страх в ее глазах стал безмерным, выдавив все прочее.
И тут же, неожиданно и страшно, женщина расслабилась. Полностью, всеми мышцами, только что вздувающимися и твердо-стальными. Он успел подхватить ее голову, настойчиво стремящуюся удариться о бетон. Нести ее показалось тяжело. И неприятно. Расслабилась ведьма полностью. Мыть одежду Дуайту совершенно не хотелось. Пришлось подхватить под мышки и тащить волоком. Темный резко пахнущий мокрый след протянулся до самого кресла.
Ремни неведомый мастер расположил удобно. Ведьма, притянутая по груди, животу, бедрам, щиколоткам и рукам, не смогла бы даже попытаться отодвинуться. Марк затянул поперек ее лба последний ремень, притянув голову к подголовнику. Застывшая, бледная, мокрая от пота, женщина смотрела вперед, дико вращая глазами. Слезы высохли, оставив темные дорожки.
Марк проверил ремни, довольно кивнул. И отошел к нише в стене. Покрутил вентиль баллона с газом, прятавшегося там же, зажег плитку. Достал из шкафчика, утопленного в стене, кофейник и жестяную банку. Густой запах молотого кофе чуть перебил острый запах ведьмы. Вода нашлась в большой фляге чуть в стороне. Большую головку сахара командор покрошил тесаком Дуайта.
– Сержант, присмотри за нашей гостьей. – Марк достал из того же шкафчика, казавшегося бездонным, две высокие металлические банки. – А я сделаю нам по сандвичу. Ей необходимо не меньше десяти минут.
– Не может говорить?
– Совершенно. Но все слышит. Тем лучше.
Ведьма еле слышно скрипнула зубами. И зашипела.
– Хм… – Марк отставил банки и подошел к ней. Наклонился, что-то высматривая в ее лице. – Какой метаболизм… Думаю, у нас немного меньше свободного времени. Но это не страшно, так?
Дуайт согласился. За Изабель и остальных он не переживал. За сидящих за толстыми бортами «Ориона», с его-то вооружением и двигателем… бояться не стоит. Оставшаяся команда сейчас в куда большем выигрыше. В игре, где ставка – жизнь.
Банки оказались консервами. С ветчиной и хлебом. Закатанные на станке, с ключом для открывания сверху. Тонкая жесть сломалась с еле слышным хрустом.
Ветчина пахла… Чертово семя, даже здесь она пахла безумно. Безумно прекрасно. Уже нарезанная ровными толстыми ломтями с еле заметными прослойками желе между ними, розовая и плотная. Дуайт покосился на командора, вновь колдовавшего с ведьмой. Пожал плечами. Наверное, раньше, когда мир жил без Бойни, его приняли бы за сумасшедшего. Опасного и кровожадного сумасшедшего, живущего в глуши и только и ждущего момента. Такого, как сейчас.
Затащить красивую миз в свой подвал в унылой дыре, привязать к чертову креслу и, наслаждаясь ее страхом, жрать бекон с кукурузным хлебом. Наверное, именно так подумал бы и он сам. Тогда. В мире, потерянном до его рождения. Только сейчас все не так.
Нет тупой злой деревенщины и несчастной красотки. Даже подвал не такой. Есть рейнджер, потерявший человечность от океана боли и страха вокруг. Священник, несущий Слово Божье огнем, сталью и порохом. Красивая женщина, решившая встать не на сторону людей и гребаной дерьмовой человечности. И дома наверху, навсегда потерявшие своих, пусть и больных, жителей. Людей, живших здесь не по своей воле и мечтавших хотя бы о спокойной и безболезненной смерти. Ведьмы не было здесь этой ночью, когда селение выкрасили красным? Ничего, здесь побывали ее братья или сестры. Это Дуайт знал точно. Так что не стоит думать о гуманистических там ценностях. Стоит плотно и вкусно поесть перед не самым приятным занятием. А красота скво, сидевшей в кресле? Она могла бы дарить ее обычному человеку, не стараясь превратить того в фарш для бургеров. Каждый получает то, чего достоин. Воздаяние сейчас быстрое.
Хлеб оказался немного черствым. Но жаловаться на такую глупость? Вспоминая о пару раз жаренных опоссумах, как-то не хотелось. Дуайт нашел пару листов пейперпласта, разложил, чтобы не запачкать стол. И начал делать сандвичи. Кофе потихоньку доходил, изредка булькая и заставляя крышку нервно звенеть, приподнимаясь. Простая жизнь дарит простые радости. Выпить кофе, не зная, чем кончится день, это чудо. Обычное, не зависящее от милостивого Иисуса или его отца. Хотя вряд ли командор согласился бы с его рассуждениями.
– Кофе готов.
Марк выключил плитку. Разлил черное густое варево в кружки, кинул сахар.
Ведьма медленно приходила в себя. Пока Дуайт съел сандвич, с ее стороны несколько раз слышались еле уловимые шорохи и звяканье. Он дождался, пока кофе остынет, и пошел к ней. Просто так, по ему самому неясной причине.
Да, действие препарата закончилось. Иначе откуда взяться такому взгляду? Злость, прожигающая насквозь. Выжидание нужного момента, явственно читаемое в глазах. Она не сдалась, нет. И страха, колыхавшегося в глазах, не стало. Совсем.
– Что нам надо от нее узнать?
Марк подошел, встал рядом.
– Все известное. Сколько голов нас ждет у цели. Кто приказывает мешать нам. Чего ждать дальше.
– Думаю… не ответит.
Марк промолчал, лишь пожал плечами. Доел и долго мыл руки под стареньким, но недавно выкрашенным умывальником. Отхлебнул из кружки и поставил ее на один из металлических столов. На самый краешек. И только потом отбросил в сторону кожу, скрывающую ужас.
Дуайт покосился на ведьму. Да, ко всем ее эмоциям добавилась новая. Нет, неверно. Страх вернулся. Вполне понятно после демонстрации, проделанной Марком. По-другому вряд ли бы получилось. Даже у него. Хотя… может быть, ведьма куда сильнее. Ведь даже стоя рядом с ней свободно и понимая, что железо не для него, сержант Оаху содрогнулся от страха. Сильного страха.
– Дуайт, встань за ней. – Марк подвинул стул и сел. Напротив ведьмы. – Видишь ремень, он выходит из подголовника?
Петля, чернеющая на металле, удобно легла в ладонь. Дуайт понял, для чего она нужна. Потянул, проверяя. Ведьма захрипела, когда ремень, проходящий по шее, натянулся.
– Да, именно так. И еще, сержант, небольшая просьба. Встань чуть дальше и приготовь револьвер. А я свои выложил вон там.
Дуайт покосился на стол с едой и кофейником. Когда Марк успел достать оружие? И, что важнее, почему?
– Сейчас мы будем говорить с ней, – командор, как обычно, отвечал, не услышав вопроса, – только по этой причине убрал оружие. О, она все понимает.
Дуайт не видел лица ведьмы, но не сомневался. Никогда дочери Козлоногого не отличались глупостью. Скорее, наоборот.
Что-то казалось неправильным. Что? Дуайт посмотрел на открытый металлический лоток с… с никелированным ужасом, и понял. Ему не хотелось делать краснокожей больно. Желание прошло, пропало. Испарилось, уничтоженное запахом мучений и крови, въевшихся в стены подвала. Неслышимые вопли запертых здесь прогнали жажду мести. Невидимые души детей зла отогнали безумие, которое могло сделать его таким же, как они.
Острый запах ведьминого пота бил в нос. Ее страх, разогнанный по венам и артериям, витал в воздухе. Ощутимый и живой, заставляющий… Нет, не жалеть ее. Жалеть таких не за что. Просто хотелось быстрого конца. Того самого дела, от которого не отвертеться. Не тот случай, не та ситуация. Надо просто помочь командору и уйти отсюда, уничтожив следы.
– Знаешь, сержант, почему ведьме не дают воды после поимки? – Марк отхлебнул кофе. – Потому что голос – ее главное оружие. Ведовство, дьяволовы козни, сошедшие с ума добрые люди, верящие в Иисуса милосердного и вдруг решающие сотворить богохульство или безумное насилие. Все идет отсюда, из горла и рта нашей гостьи. Ты не отвечай, Дуайт, не стоит. Просто слушай, может пригодиться.
Дуайт слушал. Не давать воды… не давать. Она провела с ними несколько часов, взятая на исходе ночи. Скрученная по рукам и ногам, с металлом во рту, приоткрытом из-за намордника с удилами. Уголки рта треснули сразу, он помнил кровь, потекшую по подбородку. Как у нее высушило рот и глотку, Дуайт представлял. Каждый «пустынный брат» знает это. Если не знает, то стоит подумать, рейнджер ли он.
Если ты оказался в пустыне, рано или поздно она проверит тебя. Так, как никогда и никто не проверял. Останешься в одиночку там, где не ходят даже койоты. Выжженная сушь и ослепительное небо над головой. Редкая точка ястреба на самой границе зрения и одна фляга воды. Много ли это? Полторы пинты или меньше четверти галлона, на сколько этого хватит обычному человеку? «Пустынному брату» должно хватить на пару-тройку дней, как ни хотелось бы вылакать ее до вечера.
Вода превращается в настоящее жидкое золото. Желание заплатить один к одному «орлами» начинается на третий час безумного похода. К окончанию первого дня вода кажется бриллиантами, разбитыми в крошку и превращенными в жидкость. Шаг-шаг-шаг, она булькает во фляге, заставляя думать только о ней. Перекатывается внутри алюминия, толстой кожи или выдолбленной тыковки, манит легкой доступностью. Так не манит ни одна из когда-либо встреченных женщин, продающих себя за доллары. Вот, протяни руку, открути колпачок, достань пробку, подними ее к губам… Давай, давай, старичок, оно того стоит.
Ха, Дуайт и сам так делал. И только ощутив на языке теплую вонючую влагу, набранную в выкопанной ямке, успевал остановиться. Сапогам мерить растрескавшийся солончак еще три ночи, а воды впереди можно и не встретить. Терпи, старичок, терпи. Шаг-шаг-шаг, отдых, натянуть найденный полог от сгоревшего неподалеку багги, полежать, забывшись в раскаленном багровом небытии, дав чуть отдохнуть стертым в кровь ногам, встать и снова вперед. Туда, где ястреб нарезает круг за кругом, ища кого-то на ланч. Или на ужин. Солнце, ползущее по ослепительно-белесому небу, не дает думать. Мысли сливаются в густую молочную карамель-фадж, липкими потеками размазываются в голове. Шаг-шаг-шаг, туда, где должна появиться темная полоска гор. Шаг… а вода плещется, касаясь стенок фляги.
От глотка до глотка. Сильнее дозы наркомана, сильнее ударов в женское горячее тепло, сильнее чего-либо. Только коснуться краешками губ горячей воды, только провести чуть смоченным языком по сухим лопнувшим губам, по обметанному налетом рту и по ссохшемуся вяленому мясу языка. Трещины в краешках рта рвутся, каждый раз вспыхивая огненной болью и чуть отдыхая до следующего глотка. Шаг за шагом, вперед, туда, где чертов ястреб улетает все дальше, кружа в расплавленной перевернутой тарелке неба.
А ее все меньше и меньше. Вместо плеска доносится еле слышимое бульканье, а идти еще одну ночь и полдня, если не врет чертов компас, если не врет собственное чутье. И вокруг никого, ни одного чертова грызуна, ни одного хренова варана, никого и ничего. Только редко торчащие колючие бревна, по недомыслию называемые растениями. Ни тени, ни грязной лужи, ничего. Только брезентовый полог, натягиваемый на кусок обгорелой дуги, содранной с остатков багги, только самое дорогое на дне фляги.
Он выжил. Добрался до ровных выемок колеи, оставленной патрульным «Кугуаром», натянул полог, сжался внутри и провалился внутрь багрово-черного сна-смерти. Его нашли через несколько часов, время Дуайт рассчитал правильно и вышел, куда нужно. Двое суток, добравшись до Форт-Кросса, он не выходил из ванной миз Хартиган, отмокая и смакуя воду из постоянно полного высокого стеклянного стакана. Любовался на бриллианты капель, стекающих по стенкам, и шевелил пальцами на ногах, больше похожих на лягушачьи лапы, сморщившиеся и бледные.
Да, Дуайт представлял, каково сейчас ведьме.
– Дашь ей воды… – Марк отхлебнул еще раз, – и жди беды. Модуляции голоса, изменения в гортани. Эти красавицы многих свели с ума, заставили делать что-то такое, после чего только костер. Знаешь, что обидно?
Командор говорил не с Дуайтом. Допрос начался.
– Обидно из-за тебя самой. Из-за таких, как ты. Знаю, не поверишь. Командор истинной церкви для вас такое же зло, как вы для добрых людей. Сталь, огонь и боль. Больше ничего. Но… смотрю на тебя и даже восхищаюсь. Ты сильна. Красива. Умна. Настоящее сокровище в наше время. И ты – зло.
Марк встал. Из кейса на свет появилась странная штука. Круглая пластина из серебра, украшенная ажурным плетением и алым стеклянным глазком посередине. Марк нажал на него, заставив загореться и выпустив из внутренностей несколько острых кривых шипов и длинную иглу посередине.
– Боли еще не случилось. И даже вот это – вовсе не боль. Но приготовься и не кричи слишком сильно. Рисковать, понимая твою близкую гибель, не стану. А это поможет, тебе это известно.
Ведьма дернулась. Кресло дрогнуло, чуть качнувшись. Дуайт не видел ее лица, видел лишь пальцы на правой руке. Перетянутая в запястье толстой кожей, та наливалась отеком. Но пальцы… пальцы белели ледяной прозрачностью, прореживаемые синими нитями сосудов. Как она не погнула сталь, вцепившись с такой силой? Звук пришел сразу же, как Марк встал и шагнул к ней. Непонятное устройство-паук на миг зависло чуть выше груди, если Дуайт не ошибся.
Хрустнуло, жутко и низко. Ведьма вздрогнула, глухо застонав. Низкий сильный звук шел изнутри, не смолкая, лишь становясь выше и поднимаясь к потолку. Набирал и набирал обороты, с воем и присвистом. И оборвался, почти поднявшись до визга пилы-циркулярки, резанув хрипом и оханьем, куда больше приличествующим жаркой ночи на двоих. Дуайт вздрогнул, понимая слова Марка про голос ведьмы. По спине, остро пробежав вдоль позвоночника, скользнула обжигающая искра мгновенного возбуждения.
– Теперь понимаешь? – Марк, отступив от ведьмы, покачал головой. – Ничего, сейчас так уже не будет. Надо лишь подождать.
Дуайт решил не ждать. Натянул ремень, заставив ее засипеть. И чувство пропало, ушло внутрь, успокоившись. Но…
Он знал. Теперь знал точно. Что никогда не забудет того обещания, услышанного в звуке боли. Того наслаждения, окутавшего от звука. Никогда.
Командор поднял руки. Звякнуло, еле слышно хрустнуло. Намордник аккуратно лег на стол, заскрипев серебром, ставшим в два раза тоньше.
– Вот теперь можно поговорить. – Марк сел на стул. – Желать тебе здравствовать не стану. И не поинтересуюсь твоим именем. Это совершенно не нужно. Нужно другое. И очень хочется надеяться на твой здравый смысл. Умереть от пули не то же самое, что умереть от боли. Ты готова разговаривать?
Ее голос… Дуайту хотелось, очень сильно хотелось, чтобы тот оказался другим. Но чудес не бывает. Голос оказался именно тем самым. Низким, бархатным, обволакивающе-медовым и… опасным. Ведьма не сдавалась даже сейчас. Скрученная по рукам и ногам, сидящая на троне боли и одна. Если она и боялась, то не сейчас. Куда опять делся страх? Этого Дуайт не знал. Он понимал совершенно другое.
Марк был прав, оставив кобуру на столе. И как командор сможет выдержать разговор и не захотеть спасти, отпустить, служить ей… этого Дуайт не осознавал.
– Поговорим, священник. Не хочешь попросить своего пса воткнуть в уши что-то плотное? Он пахнет вожделением, как кобель перед сукой в течке. Разве ты не чувствуешь? Если твой пес сойдет с ума, желая меня куда больше своей черноволосой девки, что случится?
Командор хмыкнул.
– Ведь ты права. Но, знаешь ли, не все в твоей власти. Доказать?
– Попробуй. Кто из нас успеет сказать раньше что-то нужное и правильное для него?
Марк хмыкнул еще раз.
– Почему ты думаешь, что мне надо что-то говорить?
Движение его руки Дуайт не заметил. А ведьма, если и успела, что могла сделать? Ничего. Хрустнуло там же, где ее грудь обнимал металлом странный серебряный паук.
Через мгновение Дуайт замотал головой, гудящей, как после хорошего хука справа. Ну или, если бил Шепард, слева.
– Ты со мной, Дуайт?
– Да. Что это было?
Марк усмехнулся. Сегодня он стал просто самим весельем.
– Морок, наваждение, ведьмина сила, козни дьявола. Называй как хочешь, все равно. Сидя к тебе спиной, она смогла успеть нащупать тебя и начать подчинять. Сильная…
Сильная. Дуайт помнил всех их. Мужчин и женщин, встреченных в пустошах, подстреленных из «упокоителя», револьвера или переломанных ударами его мере . И сожженных на кострах, утопленных в мешках с камнями, разорванных двумя байками пополам. Такого с ним не случалось. Никогда.
Снова щелкнуло. Ведьма выругалась. Красиво и сложно. Голос уже не казался бархатным и обволакивающим.
– Советую не богохульничать. Я очень терпелив, даже общаясь с детьми Козлоногого. Но коснешься Господа милосердного или его сына… клянусь, долбаная адова сука, пожалеешь. Не стану бить. Вырежу из тебя кусок плоти, которым ты привлекала своих мужиков. И заставлю сожрать.
Дуайт замер. Марк никогда не позволял себе говорить так… Ни разу. Что-то шло не так.
Командор резко поднял руку, замахнулся и… замер. Криво усмехнулся. Протянул руку к кейсу и, сразу же нащупав необходимое, вогнал себе в шею полный инъектор. Дуайт сжал рукоять револьвера. Что-то шло не так.
– Отдохнула, пока ехали… – задумчиво протянул Марк. – Отдохнула.
Голос священника изменился. Дикого яростного напряжения в нем не слышалось. Командор Марк вернулся, выгнав чудовище, сидевшее на его месте только что.
– Главное, успеть заметить вовремя, сержант, – он улыбнулся, широко и светло. – Какая умница. Придется все же делать больно. Когда им больно, получается не все. Не стану просить прощения. Я уже просил тебя быть сговорчивее, просил не заставлять меня делать тебе больно. Виновата только ты сама.
Мизинец на правой руке хрустнул не очень сильно. Правда, торчал он теперь совершенно ненормально, переломанный сразу в двух местах. Ведьма закричала. Без всяких там колдовских штучек и модуляций.
Марк дождался, пока она успокоится. И сломал еще один палец, на той же самой руке.
– Станешь говорить?
Ведьма кивнула.
– Правильно. Нас ведут от самого форта?
– Да, крестоносец.
– В форте есть ваши?
– Мы есть везде. Имя нам легион.
Марк понимающе кивнул.
– Это мне как раз известно очень давно. Сколько ваших есть у нас? Нет-нет, миз, не стоит, не надо врать или молчать. Мы еще только начали разговор, и нам предстоит преодолеть много вопросов. Если сейчас сломаю пару пальцев, то к середине разговора мне придется начать ломать тебе кости. К примеру, на ногах. Или делать что-то болезненное. По-настоящему болезненное.
Ведьма ответила тихо. Еле слышно, так, как ветерок свистит в замочную скважину. Но Дуайт услышал. Не удивился, как-то так все выпадало нужной картой. Подозревать пятерых предавших жителей Форт-Кросс не пришло бы и в голову. Но уж как есть.
– Спасибо. – Марк довольно улыбнулся. Отхлебнул кофе. – Продолжим.
– Я не хочу продолжать. – Ведьма скрипнула зубами. – Убей меня. Все равно ничего не вытянешь.
– Уже вытянул.
– Ничего ты не узнал важного. Крестоносец, все эти людишки нам не больше, чем самое обычное насекомое. Использовали и забыли. Ничего серьезного я тебе не скажу. Боль? Попробуй…
Что-то шло не так. Совершенно. Дуайт косился на командора, молча смотрящего на ведьму. Марк явно понимал, о чем та говорит.
– Выжидаешь… Идет буря, я чувствую ее. И в ней прячутся твои братья и сестры. Хочешь умереть? Не верю.
– Какой умный белый мальчик… – засмеялась ведьма. От ее смеха, тихого и опасного, становилось не по себе. – Все понимаешь. Чувствуешь бурю. Еще бы ты ее не чувствовал. Ты такой же, как я. Только носишь эти кресты и темный балахон. И хочешь быть хорошим. Хотя добра в тебе нет. Ни капли.
– Заговариваешь меня, тянешь время. Тяни, не поможет. Пуля быстрее любого из вас. А добро? Много ли ты в нем понимаешь?
– Не меньше твоего. Что ты сделал хорошего, крестоносец? Вы все только и можете, что убивать моих сестер и братьев, жечь на кострах и пичкать свинцом, сплавленным с серебром. Вырыл ли ты хотя бы один колодец за свою никчемную жизнь? Вылечил хотя бы стадо свиней для поселенцев на границе пустыни?
– Философия несла вред еще до Бойни. Сейчас она – само зло. Каждый делает предназначенное ему, ведьма. Ты убиваешь людей тысячью способов, я спасаю их от тебя. А колодцы пусть роют другие.
Ведьма снова засмеялась.
– А ты убивал только детей нашего отца? Не ври самому себе, священник, это же ложь.
– Убить своего врага – не грех. Если убийство служит защите добрых людей.
– Добрых людей… Такие, как эти самые добрые люди, когда-то уничтожили мой народ. Стерли, смахнули, как мусор. Это добро?
Марк не ответил.
– Твоя Церковь, крестоносец, несет мир и веру в справедливость. Это говорит каждый из вас. Почему моя вера в мою справедливость и мой мир неправильная?
– Мир дается только тем, кто заслуживает его. – Командор, наконец-то, допил кофе. – Твой новый народ мира не заслуживает. Вы сеете только смерть, и только ее пожинаете.
– Ты сам-то слышишь себя?
Марк не ответил. Затыкать рот ведьме он не стал. Лишь подвинул ближе металлический лоток с металлическим ужасом. И встал. Ведьма закричала минуте на третьей.
Печь оказалась тут же, за одной из двух внутренних дверей. Несколько баллонов с газом стояли наготове, только прикрути шланги и дай им растопить чертово пекло внутри металлической пещеры. Уголь хранился рядом, в четырех огромных корзинах. Пришлось попотеть. Но оставлять тело ведьмы здесь или тащить его наружу было неразумно. Буря приближалась. Дуайт чувствовал это через толщу стен и земли.
Они узнали немного. Но и сказанного оказалось достаточно. Несколько новых имен, брошенных ведьмой, ничего не сказали Дуайту. Марк же выругался. Витиевато и очень грязно. Крысы-предатели врылись в Анклавы очень глубоко. И в саму Новую Церковь тоже.
Впереди ждала дорога. Оставшиеся десятки миль до хреновой базы под песками и скалами Мохаве. И Дуайт уже нисколько не сомневался, как кончится их дерьмовая экспедиция. Радоваться не выходило. Хотя… с Изабель он окажется теперь до самого конца. И никак иначе.
После смерти ведьма не стала страшной, не покрылась бородавками или волосами от ушей до пяток. И у нее не отрос хвост. Красивая мертвая и совсем молодая женщина. Вставшая на сторону, выбранную по велению ее собственного сердца. Она оказалась храброй и держалась долго. А упрекнуть ее в предательстве Дуайт не смог бы совсем. И даже не смог представить, что и как быстро сказал бы он сам.
Пламя ревело внутри печи. Бесновалось, пожирая совсем недавно бывшее упругим живое тело. Никакой жалости или желания оказать последние почести несдавшемуся врагу. Глупости. Здесь шла война, и в этой войне сторона Дуайта проигрывала. А выигрышем было само существование. Из-за чего испытывать жалость? Из-за красивых глаз дикого разреза или слов, несущих правду? Да, правду. Только правда у каждого своя. Тут ведьма была права полностью.
До «Ориона» они добрались без проблем. Хотя и в масках.

Antem (The Unforgieven-IV) 
Жизнь у Хавьера складывалась хорошо. Ну, для всего происходящего вокруг, в смысле. Как так получилось, что тому виною, но в его родной деревушке, на самой границе с последними тремя штатами КША, Бойня ощущалась слабо. 
Хотя, кто знает, может, дело в том, как ее, саму жизнь, принимать. Семья Хавьера Мартинеса принимала ее как есть. Что в ней было до Бойни, что семья потеряла? Уж точно не столько, сколько утратили el gringos. 
Дом семьи Мартинес стоял на своей земле последние сто с небольшим лет. Кто-то что-то пристраивал, кто-то что-то убирал. Даже клозет со смывом в их семье остался после Бойни. Когда воды хватало в баке. Но в основном все пользовались вновь выкопанной выгребной ямой и аккуратной крепкой будкой из досок, сколоченной поверх нее. Ну, да, пришлось окружить дом высокой стеной с проволокой поверху. Хотя для начала деревня, скинувшись всем, и, самое главное, рабочими руками, обновила полуразрушенные стены вокруг нее. Превратили ее в небольшую крепостцу. 
Да, сеять и собирать теперь приходилось осторожнее, выставляя дозоры и отправляя на сбор всех, включая женщин и стариков. Но никто не жаловался. Вся большая семья прекрасно понимала – их товару место есть всегда, в любые времена и при любых потрясениях. Семья Мартинес никогда не занималась кокаином. Коньком семьи всегда была el cannabis. Спокойная и ровная, успокаивающая и умиротворяющая, собранная, высушенная, расфасованная. Запасов пакетов семье хватило на много лет от начала Бойни. 
Было ли скучно жить именно так? Хавьер не жаловался. Другой жизни он не знал. 
Было ли плохо их занятие? Этим жили с добрый десяток поколений. И баста. 
С утра, как и его соседи с ферм или других деревенек, выращивающих маис, картофель, кукурузу, фасоль, бобы, лук и перец, пасущих коз или буйволов, Хавьер радостно улыбался солнцу. Эта добрая, золотая и теплая лепешка-tortilla грела и светила всем им одинаково. И семье Эрнандес, чья говядина славилась на всю провинцию, и семье Родригес или Гарсиа, чье зерно расходилось по округе десятками бушелей, и даже маленькой, но очень сильной семье Круз, охраняющей границы провинции и ничем другим не занимающейся. 
Полновесные серебряные «орлы» для всех одинаково хороши в своем блеске, тяжести и стоимости. И благородно-тусклые кругляши, привозимые старшими Мартинесами из Тихуаны, из Остина, из Джексонвилля, из Форт-Кросса, радовали все семьи округи. Семья Эрнандес, привозя на ледник туши, колбасы и потроха, а в кладовые кожи, сапоги и куртки, совершенно не противилась деньгам. Семьи Родригес и Гарсиа, разгружая повозки, полные мешков муки, брали, не смущаясь, деньги, полученные от торговли «бес-травой». Ну, а семья Круз, делая ежемесячный объезд всех охраняемых ranchieros и прочих, всегда с улыбкой принимала увесистые замшевые мешочки, набитые «орлами». 
Хавьер, тогда еще совсем маленький, круглый, взъерошенный, с густыми черными бровями, соскакивал с деревянной кровати, накрытой тюфячком, плотно шуршащим листьями маиса, бежал наперегонки с тремя братьями и двумя сестрами умываться к колодцу. Родственников в los coral проживало много, до пятого-седьмого колена. 
Вода из колодца, выложенного гладкими белыми камнями, холодила зубы, заставляла фыркать и подпрыгивать, ежиться. Золотистая лепешка на голубом небе смеялась с детьми, согревая замерзших. Двое молодых дядей Хавьера, Диего и Педро, знай себе окатывали племянников и племянниц, закаляя по какой-то хитрой системе. Madron Луиза, всегда стоявшая на крыльце своего дома, улыбалась, хмуря брови, тонко выщипанные по моде. 
Гребень стены, где ходили вооруженные взрослые, ронял все удлинявшуюся тень. С общей кухни несло ветром вкусные запахи бобов с мясом и густым соусом, свежих лепешек, густо сваренного кофе, зелени и пряностей. Хавьер, всегда любивший вкусно и много поесть, всю оставшуюся жизнь расплывался, как довольный кот, вспоминая детские утренние часы. 
Основной доход семья получала не с нескольких полей, сплошь засеянных дешевыми сортами. Нет. Главными благодетелями Мартинесов, пережив Бойню, стали несколько приземистых и длинных пластиковых коробов. Там, в парилке и духоте, вызревали лучшие кусты, благородно-зеленые, осыпанные соцветиями. Там Хавьер провел много детских часов, обучаясь у старого Роберто. Но тянуло его к другому. 
Каждый приезд мужчин, хотя частенько и женщин, семьи Круз становился для него маленьким праздником. Madron Луиза, видевшая все и вся за своим черно-красным веером, хмурилась и приходила вечером к родителям Хавьера. Случалось, его даже пороли. Но каждый раз, заведомо узнавая о дне и часе их приезда, Хавьер обязательно оказывался где-то рядом. 
Конечно, сама семья всегда могла постоять за себя. Частенько во время дальних отлучек мужчин, продававших и доставлявших выручку с проданного, тем приходилось стрелять, резать, убивать всем, что попадало под руку. Оружейная комната Мартинес вызывала зависть у всех вокруг, как и отвага мужчин. Только не у семьи Круз. 
Семья Хавьера владела несколькими тяжелыми трехосными фургонами. Броня, местами державшаяся не на сварке, а на клепках. Круглые черепахи башенок на спине каждого смотрели в мир хитрым прищуром пулеметов «браунинга». На таких усачи с красными платками на крепких шеях выезжали по делам торговли. Старые машины, каждый раз после поездки встававшие в большой ангар старика Санчеса и его сыновей на ремонт. 
Семья Круз имела разную технику. Но группы, охранявшие провинцию, всегда собирались одинаково. Тройка квадроциклов, бронированный грузовик, высокий, большой. И броневик-вездеход. Никаких клепок, никакой плохо подогнанной броневой плиты. Оружия одной группы вполне хватило бы на всю семью Мартинес. Но главным богатством семьи были ее бойцы. Мужчины и женщины, одинаково подтянутые, умелые, скрывающие лица за клетчатыми плотными платками и очками-масками на половину лица. В абсолютно одинаковой форме, увешанные с ног до головы оружием, стоившим столько же, сколько все оружие Мартинесов. И Хавьер очень хотел стать таким же. 
Когда ему стукнуло шестнадцать, в провинцию заехали вербовщики КША. 
– Что, сынок, хочешь повоевать? – спросил Хавьера сержант, протерев затылок платком, и надвинул шляпу на глаза. – А? 
Хавьер дернулся ответить и замолчал. Madron, сухая, высокая, в черном, уже шла к нему. Рассекала толпу на рыночной площади, обгоняя телохранителей. Люди расступались, шепчась и оглядываясь. Луизу побаивались. 
Вербовщик покосился в ее сторону и вздохнул. Чертовы мексикашки! Вон, прет гранд-маман, явно мать или любимая тетка парня, единственного на всю округу желающего записаться. 
Конфедеративные Штаты пели свою последнюю песенку. Дикси, триста лет назад не давшие Союзу забрать их свободу, ревевшие rebel-yell под красно-синим знаменем, не смогли пережить Бойню. Союз, наплевав на братский договор, давным-давно подписанный с их стороны Линкольном, предал их. Вместо войны с исчадиями ада случилась новая война с янки. И южане проиграли северянам. Держались Техас, Нью-Мексико и кусок Алабамы. И все. И где брать солдат? 
– Хавьер! – Madron остановилась рядом. На вербовщика она даже не взглянула. – Тебе стоит отойти от этого человека. 
– Но… 
– Помоги сестре! – Луиза нахмурила брови. – Живее. 
Вербовщик вздохнул. Рекрут из здоровенного мексиканца был бы хоть куда. Madron наклонилась к нему, пробежалась взглядом, неторопливо, сверху вниз. Вербовщик, ветеран «Парней Дьюи», краснорожий, с дубленой кожей на загривке, дернул верхней губой. Как старый, с белыми ниточками шрамов по вислым щекам, бульмастиф, показывая клыки. У сержанта левый клык, желтый, прокуренный, давно сломался. Но добрее и мягче он от этого не казался. 
Серый мундир пехоты говорил сам за себя. Две «Южных звезды», один «Мексиканский крест», нашивки за пять серьезных ранений, дополнительная желтая «галочка» к нашивкам сержанта. Ему довелось повоевать. И с людьми, и с нечистью, идущей на землю из Адских врат. Хотя, судя по скрещенным саблям на кепи, в последнее время он воевал именно с людьми. Бойня этому не мешала. 
За его спиной сидели, курили, перемигивались с местными шлюхами его люди. Пять серьезных, испытанных бойцов. С полным комплектом вооружения и боеприпасов. 
Но сержант все же нервничал при виде этой немолодой женщины с красивой большой черной пелериной на плечах, с веером, постукивающим по ладони, с оценивающим взглядом глубоких карих глаз. О да, дьявол ее побери, глаза эти оценивали безошибочно. 
Они видели и растоптанные, со старыми подметками сапоги сержанта. И его витой шнур-аксельбант, надеваемый только на такие выезды и чуть блестевший серебром канители на застиранном сером материале мундира. Дрожащие, плохо слушавшиеся пальцы правой руки, бывшие такими уже три года как, с последнего ранения. 
– Нечего вам здесь делать, gringo. – Madron расстегнула сумочку, выложила перед сержантом пять серебряных долларов с «орлом». – Выпейте с вашими парнями за наш счет. И езжайте дальше. Не задерживайтесь. 
Сержант не стал с ней спорить. Они уехали под вечер. 
Разговор Луизы, отца и матери с Хавьером был не очень долгим. Спорить не хотелось. Но желания младших madron уважала. Сложно бороться с глупостью тех, кого любишь. Семья Круз согласилась взять Хавьера на обучение. 

– Хави, хватит лентяйничать. – Алехандро Круз поднес к глазам бинокль. – Нам скоро выезжать. 
Хавьер, в очередной раз воткнувший кирку в спекшуюся от солнечного жара землю, сплюнул. Лентяйничать… 
Алехандро-младший, выбрасывавший из ямы землю, подмигнул ему. И тряхнул головой, сбрасывая пот. Прямо как собака. Хотя… как раз собака, на удивление флегматичный ретривер Роско, страдал от жары куда меньше людей. Пес прятался под брюхом бронефургона патрульных и лежал, высунув язык. Он бы залез под бронеавтомобиль, но времена пошли такие… горючего стало не хватать. И на квадроциклы тоже. 
Хавьер, Алехандро-младший, Педро и Альмадовар рыли длинную глубокую могилу. Спорить со старшим Крузом никто не собирался. Да и не получилось бы по-другому. Пусть найденные растерзанные тела принадлежали gringos, но их уважали. Отец Бартоломью, отец Натаниэль и отец Элайя заслужили покоя в земле. Жечь их Алехандро-старший наотрез запретил. 
Земля поддавалась плохо. Сухая, сбитая в плотные, еле развалишь, комья, переплетенные густой сеткой травы. Кирки и заступы царапали ее уже битый час, но результат так и оставался практически нулевым. 
Алехандро недовольно оглядывался. Хавьер вполне понимал причины такого поведения старшего. Святые отцы передвигались на мулах. Пусть и с кибернетической начинкой. Те тоже валялись рядом с телами найденных ездоков. Именно валялись, разодранные в клочья, блестели металлом и проводами потрохов. От самих священников осталось не так и много плоти. Это было очень плохо. Ведь пока Бойня обходила провинцию стороной. 
Но везти с собой грязные окровавленные останки Алехандро Круз просто не мог. Фургон ехал полным, тяжело поскрипывая усиленными мостами. Дорогой груз, упакованный в зеленые патронные ящики, места практически не оставлял. Именно из-за этого кирки и заступы вгрызались в землю. 
Круз оглянулся еще раз. Смерть, пропитавшая это место, нервировала. Но что-то еще не давало сосредоточиться. Что-то еще. 
Солнце палило, заставляя щуриться даже под затемненными очками маски. Хорошо, что не приходится носить кислородные маски, как в обретавшем силу Анклаве, там, дальше на севере. Что не так? 
Ветер гонял пыль, заставив все же замотать лицо плотным шарфом. Каково приходилось парням, рывшим могилу, Алехандро представлял. Но помогать нельзя. Следить за горизонтом сейчас стоило даже не в две пары глаз и один чуткий нос. 
Анна-Мария, оседлавшая кабину их «бизона», смотрела в другую сторону. Прислонившись спиной к трубе от печи, следила через прицел винтовки. 
– Алехандро? 
– Да? 
– Почему мне кажется, что за нами следят? 
Круз-старший кивнул. Чувство не отпускало и его. Откуда, кто? Он покосился на собаку и замер. Роско, прятавшийся от жары, был мертв. Круз понял это по еле уловимым взгляду мелочам, благодаря наитию, настойчивому крику интуиции. И он успел сделать единственно правильное: заорать, подзывая экипаж. Земля вокруг фургона вздыбилась, разлетаясь в стороны. Парни бежали к фургону, а Анна-Мария начала стрелять. 
Здесь, в провинции, Бойня почти не давала о себе знать. Но не в этот раз. 
Хавьер влетел в фургон, бросившись к месту наводчика кормового пулемета. В семье Круз учили хорошо, он все помнил и делал как надо. Сверху, прозвенев каблуками, в люк спрыгнула Анна-Мария, подмигнула ему. 
– Стреляй, Хави, чего застыл? 
Алехандро, прикрывающий экипаж, ввалился внутрь через дверь. Запнулся, падая и зажимая бедро. Кровь хлестала во все стороны. В дверь тут же ударили снаружи, скрежеща по металлу твердым и острым. Анна-Мария бросилась к Алехандро, фургон резко двинулся вперед, и девушка с размаху впечаталась головой в борт. 
Хавьер сглотнул и вцепился в пулемет. Или в его подобие. Корму фургона защищал «гатлинг». Шесть стволов взревели и завизжали, раскручиваясь. Хлестнули вокруг металлом, отбрасывая приземистых серых существ, рвущихся к людям. 
Когда в амбразуре Хавьер вновь увидел незаконченную могилу, все встало на свои места. Семья Круз умела воевать. А серых тварей, убивших священников, оказалось не так и много. Заложенная Альмадоваром хитрая петля вела их за фургоном, подставляя под огонь всех трех пулеметов. 
Когда они вернулись в форт Круз, Алехандро уже не хрипел, а спокойно и ровно дышал, успокоившись в морфиновом сне. У Анны-Марии на лбу вздулась огромная шишка. Святых отцов, погибших от когтей дьявольских приспешников, они все же не закопали, загрузив поверх машины. 
Первым настоящим уроком для Хавьера стал именно этот. Ибо стратегия и тактика всегда познаются на практике. 
Второй урок он получил немногим позже. 
Небольшая деревушка у горных отрогов жила овцами. Мясо, шерсть, кожа, молоко. Горы делали их жизнь опаснее многих других деревень и поселений провинции. Почему-то именно в горах хватало порождений тьмы. 
Деревушка, живущая практически сама по себе, решила не участвовать в ежемесячной оплате семье Круз. Решила вроде бы твердо и бесповоротно. Семью Круз это не устроило. 
К деревне они подошли еще вечером, точно в час, когда пастухи загоняли стада. Атаковать Алехандро-старший, впервые назначенный командиром «троицы», объединенных трех групп, решил утром. Перед самым рассветом. 
Хавьер, недавно переведенный из стрелков в водители, сидел у колеса, привалившись к остывающей широкой резине. Жевал буррито, запивая из фляги холодной водой. От pulke, предложенной Альмадоваром, он отказался. Не любил спиртного. Да и не хотелось. 
– О чем думаешь, Хави? – Анна-Мария шлепнулась рядом. – Дай пожевать. 
Хавьер кивнул, разломив оставшееся буррито. Бабушка Доминика Круз готовила очень вкусно, стало немного жалко. 
– Так о чем? – напомнила Анна-Мария, не жуя проглатывая кусок за куском. 
– Про утро. – Хавьер почесал под мышками, понюхал пальцы. Мыться хотелось очень сильно. – Про деревню. 
– Нечего там думать, – усмехнулась она. – Все сделаем, как надо. 
– Зачем оно надо? 
Девушка непонимающе посмотрела на него. 
– Ну и вопросы у тебя, дружок… – Анна-Мария взъерошила черные короткие волосы. – А сам как думаешь? 
– Не знаю… Мы же их должны защищать. Нет? 
Девушка щелкнула его по носу. 
– Ох, Хави, дурачок ты все-таки. Мы должны только тем, кто этого сильно хочет. И не бесплатно. Разве твоя семья отдает кому-то урожай без денег? А? Странно, правда? 
– Решаете вопросы морали, compadres? – Алехандро подошел тихо и незаметно. – Хави? Анна-Мария? 
– Да. – Хавьер встал, неловко отряхивая брючины. Перед Алехандро он всегда робел, пусть тот и смотрел на здоровяка снизу вверх. 
– Сестра, проверь посты. А я пока поговорю с нашим другом. 
Анна-Мария отошла. Песок под ее подошвами не скрипел и не шуршал. Выучка боевых групп начиналась с малого детства. И ходить правильно… это умение становилось одним из первых усвоенных. Хавьер по сравнению с ней казался себе жирным мутировавшим гигантским опоссумом. 
– Что за сомнения, Хави? 
Хавьер пожал плечами. 
– Не мнись, отвечай. 
– Алехандро… я не понимаю, почему мы должны жечь их? 
Круз-старший вздохнул. Сел рядом. 
– Мы живем на то, что нам платят. И за деньги защищаем всех жителей провинции. Твоих в том числе. Нет, конечно, каждая семья может закупить оружия побольше, стены сделать повыше и перестать нам платить. Тогда придут другие и заберут у них все. И у твоих тоже. А нам, Круз, придется или уходить, или забирать все силой и оставлять все как есть, только честных отношений не будет. Как хотелось бы тебе, Хави? Неужели тебе хотелось бы увидеть, как Анна-Мария пристрелит вашу madron? Или как я доберусь до твоих сестренок? 
Хавьер помотал головой. Воевать с семьей Круз ему не хотелось совершенно. Особенно после года, проведенного среди них. И не из-за дружбы. Просто ему стало страшно. 
– Все хотят вкусно есть и мягко спать. Только цена за такое всегда высокая. Мы платим ее кровью. Нам платят серебром и натурой. Нас это устраивает, и большинство семей провинции – тоже. Но недовольные были, есть и будут. И это надо пресекать сразу. Как некоторые гринго, те, что не трусы, поступают в пустыне с собой, если их касается рука дьявола? Нож в огонь, и отрезать кусок себя. Тогда выживешь. Вот мы как раз такой нож… станем через несколько часов. Есть вопросы, ombre? 
Хавьер вновь помотал головой. Их и впрямь не осталось. Жизнь – штука суровая. 

Деревенька проблем не создала. Совсем. 
Пятнадцать юнцов, данных Алехандро, показали все, чему так долго учились. Трое дозорных ничего не поняли, аккуратно уложенные на камни, на которых только что мирно сидели с винтовками наперевес. Под каждого тут же подтекла кровь, почти черная в рассветной серости. Почти черные ручейки, уже не булькая, свободно бежали из длинных разрезов на шеях пастухов. Патроны следует экономить, сказал Алехандро-старший. 
«Дикси-дог» Хавьера, шестиколесный, с автоматической турелью на башне, выбил ворота. Металл на них пошел старенький, да и крепились они так, еле-еле. Тупой ромбовидный нос выломал их с хрустом, тяжелые колеса лишь добавили усилия, заставив две металлические пластины жалобно застонать, сминаясь. Основная группа из восьми человек тут же оказалась за броневиком. 
Сопротивление? 
Да, как же без него. Вот только сопротивлялись они, пусть и ожесточенно, недолго. Сложно бороться винтовками против пулеметов, барабанных гранатометов и крупнокалиберного орудия броневика. Оставшиеся машины зашли в тыл, отсекали беглецов. 
«Дикси-дог» ехал по единственной кривой улочке. Грохотала турель, поворачиваясь по приказам Альмадовара. Хавьер смотрел вперед, надеясь не заметить кого-то с гранатами. Позади работала группа, зачищая дворики и дома. 
Выстрел орудия, гулкий, тяжелый, невысокая дверка из крашенных разной краской досок летит внутрь дворика-патио. Сгорающий порох едко и сладко ползет в ноздри, тревожит, заставляет крепче сцепить зубы, и палец сам жмет на скобу оружия. Следом, тут же, темным угловатым мячом – граната. Громкий хлопок, сизый дым, порохом пахнет еще сильнее. И, медленно, заводя, вклинивается сладкий и стальной запах крови. Первой крови. 
Не ждать, двумя шагами внутрь, приклад в плечо, ствол шарит-шарит взад-вперед, взад-вперед. В поднятой пыли и разлетающемся дыме мелькает тень. Ствол жадно успевает, летит за ней, ноздри дрожат, втягивают чужую жизнь. Палец мягко нажимает на узкую изогнутую металлическую полосу… выстрел, выстрел! 
Тень запинается и летит головой вперед и вниз, падает, поднимая красноватую пыль, подлетают крохотные алые шарики, лопаются на камнях патио. Тень корчится, хрипит, цепляется пальцами за острые ребра камней и за улетающую жизнь. Мимо нее, чуя за спиной брата, прикрывающего спину, одним движением опускающего ствол и бьющего пулей в голову тени. Алое на сером, серо-красно-желтое размазывается по ало-серому. «Вперед, щенки, вперед, – разрывается станция голосом Алехандро. – Вперед, вы должны стать псами!» 
Будущие псы идут дальше, шарят бездонными глазами карабинов вокруг, скалят острые клыки пуль и клинков. Псы молоды и горячи, вся жизнь ради такого: боя, сгоревшего пороха, стука собственной крови в ушах и запаха чужой отовсюду. Шаг за шагом, вперед-вперед, иду дальше, брат, прикрой! 
В оконце разлетается острыми брызгами стекло, таращится на свет широкий зев старенького дробовика, ищет молодого пса. Второй не даст пропасть, второй прикроет. Летит подствольная граната, рассыпается пригоршней острых осколков, сечет хозяина дробовика. Тот кричит в голос, высокий, женский, совсем молодой, кричит и плачет. Это нормально, это бой, что ты хотела? 
Дверь в хибару выбить, и тут же в сторону. Граната летит внутрь, чуть разминаясь с выбегающей маленькой тенью. Второй бьет тень по ногам, та падает, выстрел, алого все больше. В доме снова хлопок, новый крик присоединяется к первому, дико, разрывая перепонки и связки. Псы влетают внутрь. Несколько одиночных выстрелов, патроны стоит экономить. Псы выходят наружу. 
Дыма все больше, горького, черного, серого, воняющего горящим маисом и плотью. «Надо двигаться дальше, щенки!» – кричит станция веселым голосом Алехандро. Псы глубоко втягивают запахи своего ремесла. Да, да, это лучшее, что может быть у сильного человека. 
Деревушка пылала остатками крыш и заборчиков. Воняла сгоревшими домами, жителями и чертовыми козами. Деревушка стала уроком для всех в округе. И личным новым уроком для Хавьера. 
Через несколько месяцев семья Круз поехала на большой рынок в Эль-Пасо. Хавьер ушел от Анны-Марии и Альмадовара, примерявших новые винтовки «браунинг». Побродил между фургонами торговцев, полюбовался на представление заезжих циркачей и остановился возле стола, накрытого звездно-полосатым флагом, разрезанным черным крестом с двумя перекладинами. Вербовщика он помнил. Старый пес всегда чует, когда меняется ветер. Разве что теперь вместо серого мундира он носил длинный кожаный плащ. 
Свои вещи он хотел забрать незаметно, но наткнулся на Алехандро-старшего. Отдал ему мешочек с «орлами» и ушел, ни с кем не прощаясь. И не сказал Крузу, что серебро ему дала пожилая madron из той самой деревеньки. Ведь Хавьер смог хотя бы попытаться спасти свою душу от пекла. 
Их с внучкой он вытащил из-под брезента палатки, закрепленной за турелью, ночью. Вывел за частокол крохотного укрепления перевалочного пункта и отпустил. 
В Форт-Кроссе через неделю Хавьера долго пинали от одного офицера к другому. Почему-то никто не хотел брать к себе мексиканца из-за границы. Каждый из командиров сплевывал, поминал Козлоногого и проклинал вербовщиков, работающих за галочки в ведомостях о новобранцах. 
Через еще неделю Хави решил податься к Заливу, попытать счастья там. Оставшихся «орлов» ему как раз хватало для поездки на тяжелом бронированном «сером псе». Когда он стоял в недлинной очереди у окошечка кассы, сзади, чихая двигателем, подкатил пьяно вихляющий «Кугуар». 
Люк водителя лязгнул. Худой, заросший светлой щетиной тип спрыгнул на брусчатку. Рядом с ним приземлился темноволосый и смуглый мрачный здоровяк. Хавьер прищурился, пытаясь понять: что не так с его лицом? Потом понял – татуировка. Симметричная, заполнившая лицо по нижней челюсти и поднимавшаяся к скулам. 
«Пустынные братья», если судить по одежде и шевронам Седьмого рейнджерского. Про них Хавьер уже слышал. 
– Ты совершенно не умеешь водить, Моррис! – рявкнул здоровяк. – Или снова пьян? 
– Дуайт, не мели чепуху… – огрызнулся светлощетинистый, оказавшийся Моррисом, и сплюнул табачную слюну. – Все я умею. Броневик такой! 
– Ну да… – здоровяк Дуайт оглянулся, остановил взгляд на Хавьере. – Вон, даже тот мексиканец наверняка с тобой поспорит. 
– При чем здесь чертов мексикашка, а?! – Моррис сплюнул еще раз. – Говорю тебе, дело в машине! Дерьмо, а не машина! 
– Это «Кугуар». – Хавьер усмехнулся, расставил ноги и заправил большие пальцы рук за ремень. – А дерьмо здесь одно. Оно странно светлого цвета и воняет дешевым виски. 
Люди в очереди зашептались, стали потихоньку расходиться в стороны, в основном жались к стенам вокзала и кассы. Хавьер сплюнул, чуть не достав сапог Морриса. Сапог, к слову, дорогой. Да и одежда у любителя выпить хорошая, бросалась в глаза даже несмотря на грязь и потертость. Вряд ли «пустынный брат» слабый боец. У них такого не встречалось. 
Моррис икнул, поворачиваясь к нему. 
– Твою-то мать, ombre, кто тебя тянул за язык? Ты кто такой? 
Хавьер не ответил, провел пальцами по усам и усмехнулся. 
– Дерьмо, значит? – Моррис усмехнулся в ответ. Зло и паскудно. И, с места, взорвавшись смазанными от скорости движениями, рванул к Хавьеру. 
Время, прожитое в семье Круз, не прошло даром. Хотя справиться со взбесившимся торнадо, белевшим щетиной, оказалось сложно. Вернее, совсем никак. Хавьер пропускал удары, чувствуя хруст во рту и привкус крови. Зато после его попаданий Моррис отлетал в сторону, но встряхивался, как пес, и снова шел в бой. Разве что каждый раз чуть медленнее и осторожнее. На том и попался. 
Хавьер смог подгрести его ближе, скрутил и бросил на его же, Морриса, «Кугуар». Бросил сильно, со злостью, уже жалея о драке. Морриса от удара спас Дуайт. Успел подхватить того в воздухе и упал вместе с ним. 
– А ты силен, – сказал он, поднимаясь и отряхивая брюки. – Моррис, полежи! Зачем в драку полез, ombre? Из-за мексикашки? 
Хавьер кивнул. Злость, копившаяся давно, неожиданно ушла. 
– Это хорошая машина. Могу доказать. 

Pt. 9: Creeping death

Ты остался один посреди цветущего луга?
Не бойся, брат, ты уже мертв.
Макс Меридиан, мастер-сержант, Седьмой рейнджерский

Стальной нос резал сыплющее крошево. Небо, гневное и низкое, полыхало алыми всплесками рогатых молний, поливало землю сухим ливнем песка и дьяволова семени. «Орион» шел через бурю с земель Козлоногого. Но не от нее, а через нее. В глубь проклятых территорий, туда, где людей в машине не ждало что-то хорошее.
Моргали светильники, тусклые и зеленоватые. Дуайт сидел в башне, ловил в прицел неуловимые контуры, порой мечущиеся в полумраке. Разговаривать не хотелось. Изабель, умная чуткая Изабель, ушла в кормовую часть. Что-то там проверяла вместе с Мойрой.
Когда выбор определен, все намного проще. Там, в подвале оазиса-кораля, Дуайт не услышал ничего нового. Правда в словах ведьмы? А кто про нее не знает? У каждого она своя, личная. Проповедник-методист Мастейн, живший в Форт-Найте, бывало, говаривал: точка зрения, мой благородный дикарь, у каждого своя…
Отхлебывал кукурузного и добавлял: как и дырка в заднице.
Мастейна терпели. Новая Церковь не трогала рыжего, прям как настоящий ирландец, еврея, сменившего веру предков и колесившего от Залива до Тампы. Методистом рыжий оказался странным: лишить человека жизни, если надо, ему было что выжрать пинту ячменного или кукурузного. В этом проповедника могли догнать немногие.
Так вот… тут Дуайт и не думал спорить. Правда всегда своя для каждого. И на ту, из-за какой погибла скво с разрисованным лицом, сжегшая Морриса, ему было плевать. Совершенно.
Впереди, прячась за милями и тоннами песка, за тьмой и опасностью ночи, ждал чертов исследовательский центр. Та хрень, ради которой они пошли в пустыню. Погубившая его не родного, но брата. Дуайту неожиданно захотелось побыстрее напороться на детей Козлоногого. Огочи, ведьм, ллос, навахо, кого угодно. Лишь бы добраться и выпустить злость. Вот прямо через эти закаленные стальные стволы. Именно так.
Дуайт нацепил маску, соединившись с прицельным комплексом. Прокрутил полный круг, всматриваясь в разом посветлевшую черноту. Он никогда не оказывался в Землях Дьявола настолько уверенным в себе. Только, чего там, лучше бы сейчас стояли на месте, прячась за бортами «Кугуара»… Да, так. Именно так.
– Дуайт?
Динамики маски оказались настолько незаметными, что он чуть не покрутил головой, ища рядом командора.
– Да?
– Смотри по правому борту.
По правому? Хорошо. Зря Марк бы этого не сказал. Спокойной ночь не будет. Как только пройдет буря или они вырвутся из нее, стоит ждать гостей. Чертовы твари по какой-то причине тоже не любили дьяволово семя. Девочки, любившие потрошить их в прозекторской, шутили: боятся, новые рога вырастут вместо… вместо чего надо. Кто знает, может, и так.
Комплекс фильтровал отсветы семени хорошо, сглаживал, не давал забивать панораму сплошной яркой рябью. Но все равно многого не увидишь. А отключать комплекс не стоило. Буря могла оборваться когда угодно. Только все вокруг в густо падающих семенах-угольках и… р-р-аз, чистый песок, дотлевающее семя и орды чертовых ублюдков. Желающих добраться до тебя, и только до тебя.
– Дуайт…
Как много может передать человеческий голос. Столько, что достаточно пары слов, замолчать, вздохнуть, и ты все понимаешь. Горечь, злость, радость… все прячется за несколькими звуками и их вариантами. Командор Марк хотел извиниться. За что, почему?
– Мойра сама может не сказать… Или не успеть.
– Что?
– Она считает себя виноватой.
Дуайт не знал ответа.
– Почему?
Командор помолчал, чуть поскрипывая ремнями.
– Мойра Гончая, Дуайт. Она, как и ее… братья с сестрами, служит Господу, как может. Их дар – чуять детей Козлоногого. Но Мойра давно не была на ловах, давно не принимала необходимые препараты. И та ведьма… она просто могла оказаться сильнее.
– Бывает… – Дуайт почесал подбородок. – Моррис тоже не бой с фермы. Был не бой с фермы. Мы рейнджеры, «пустынные братья». Каждый из нас чует зло за милю. Никто не виноват. Я поговорю с ней. Надеюсь, успею.
– Спасибо, сержант.
Дуайт не ответил. В рябящей точками глубокой салатовой зелени неожиданно возник проем, второй, третий. Пустыня, скрытая в тлеющем вихре дьявольского семени, накатывала со всех сторон. Буря закончилась. Пришло время стать осторожнее.
– Десять миль до точки, где была стоянка моих братьев. – Динамик снова ожил голосом Марка. – Десять миль, и почти по прямой. Будет русло реки. И все. Так?
– Так, – шепнула Изабель, – именно так.
Дуайт кивнул, прокручивая башню. Правый борт и чутье командора… это хорошо. Но кто за него станет следить за остальным?
– Милый Дуайт. – Мойра возникла рядом и снизу. – Ты не откажешь мне в чести пострелять и прикрыть твой тыл?
– Где Изабель?
– Осталась на корме. Контролирует турели. Тем более, им придется работать просто вот-вот. Уже почти сейчас, да!
– Займи место.
Еле слышно щелкнули ремни, пшикнул механизм, притягивая их плотнее к креслу. «Чероки» у девчонки спаренные, надежные. Выдержит ли там автомат?
– Дуайт? – Изабель даже в переговорном устройстве звучала так же бархатно и сладко. – Не переживай за меня. Здесь надежно. А вы приготовьтесь.
– Что у тебя?
– Не могу разобрать. Несколько… стай, думаю. Больше всего похожи на совершенно… изломанных койотов. Только у койотов обезьяньи лапы не вырастают.
Дуайт повернул башню, нашел верньер на джойстике комплекса. Подкрутил, наводя резкость и чуть приближая. Господь милосердный, как же прекрасно было воевать не так давно… Хотя жить наверняка было лучше.
Выгнутые длинные тени, несущиеся на четырех нижних, приближались. Странные создания и впрямь смахивали на койотов. Только у койотов никогда не случается странных выростов по бокам, действительно похожих на обезьяньи лапы. Или человеческие руки, тут уж как посмотреть.
– Отвлекающий маневр… – Изабель выругалась. – Мне не хочется тратить боезапас.
– Не жалей. – Командор чем-то лязгнул. – Могут добраться до машины, повредить что-то снаружи. Наши глаза и уши все там.
– Хорошо.
По броне простучала дробь. Заработали турели. Светящиеся белым раскаленные нити протянулись к силуэтам, брызнувшим в сторону. Парочку автоматы зацепили, подбросили вверх, разнося в летящие обрывки фарша.
– Ждем. – Марк явно оказался возле одного из «минитменов» на борту. – Нас решили остановить уже здесь.
Дуайт прилип к панораме прицела. Остановить? Как?
По броне продолжало стучать прерывистой дробью. Турели в корме работали как исправный часовой механизм.
За невысокой дюной по правую сторону что-то мелькнуло. Дуайт выругался. Вот и ответ на «как?». Просто. С помощью техники, как же еще? Такого не случалось, но кто помешает Козлоногому найти броневики?
«Орион» мягко вибрировал, едва заметно качаясь на твердом песке. И как себя поведут стабилизаторы? Дуайт думал, что так же хорошо, как и все остальное в огромном транспорте. Надежно.
– Cabrones… – буркнул Хавьер. – Mildiables!
Сложно спорить. Хави умел выражать мысли емко и кратко. Дуайт оскалился, наконец-то увидев. Задев дюну, взорвав ее песчаным вихрем, параллельным курсом выкатило что-то большое. И не одно.
– По левому борту, две единицы. – Мойра сплюнула. – Что это?
– Трактрайки. – Марк усмехнулся. – Жаль, «Орион» не скороходен.
Дуайт покачал головой. Вот оно как… Зло всегда найдет лазейку там, откуда его не ждут.
Трактрайками пользовались лишь в двух местах. В Финиксе и Юте. Мормоны из Юты на странном транспорте передвигались клановыми поселениями с места на место. И это точно были не они. Что ни говори про бородачей, чьи старейшины заводили гаремы и носили нелепые шляпы, Зла и Козлоногого они бы не потерпели. Фанатизмом бывшие хозяева Солт-Лейк могли потягаться с самими епископами Новой Церкви. А раз так…
– Рыцари, – проронила Изабель, – чертовы ублюдки.
Рыцари Храма Крови из Финикса. Орден чистой белой крови, храмовники Истинной Расы, блюстители нового мирового порядка на территории Аризоны.
Дуайт, изредка встречавшийся с ними на трассах, храмовников недолюбливал. И бил им морды неоднократно. «Чертов дикарь», «цветной», «туземец». Именно так заросшие длинными волосами отморозки начинали беседу. Чаще всего заканчивая ее теми же словами. Только не четко произносили, потому что шамкали разбитым ртом и хрустели остатками зубов.
Сейчас, получается, именно храмовники, наплевав на здравый смысл и договор с Анклавом, шли перекрестным курсом. А их трактрайки были куда лучше, чем у мормонов. Полугусеничные скоростные бронированные вездеходы. Узкие, хищно вытянутые и смотрящие на мир орудием основной башни и «браунингами» на носу и корме.
– Не могу выжать максимальную скорость, – пожаловался Хавьер, – боюсь провалиться, если что. Несколько раз объезжал…
Что объезжал Хави – узнать не вышло. Храмовники, не дожидаясь сближения, открыли огонь. Из всех орудий на всех машинах.
Что стояло у них? Дуайт оскалился, увидев разрывы недолета. Белое пухлое облако развеялось тут же, оставленное позади аккуратно летящим «Орионом». Недолет недолетом, но по броне прозвенело оглушительно громко. Осколочные снаряды, не самые устойчивые и большие машины… что? Безоткатные мортиры, снятые вместе с башнями со старых броневиков Корпуса. Если у них с собой есть кумулятивные и они смогут прорвать активную защиту, то хватит и одного точного выстрела. Вот только он такого не допустит.
Моргающий сигнал выбора послушно скользнул по боевой развертке. Конфедераты постарались, создавая машину для научных целей. С ее помощью рейнджеры очистили бы окрестности каждого форта за неделю. Джойстик слушался пальцев Дуайта, как игрушка-марионетка старого Чоу. Так же мягко и точно.
Перевести режим огня на снаряды в пилонах? Легкое движение, зеленый кружок переключения боеприпасов окрасился алым, башня послушно двинулась вслед нажиму правой ладони. Треугольный значок прицела окрасился желтым, наложившись на силуэт первого трайка. Дуайт нажал на пуск. Грохнуло, башня чуть качнулась, зажужжали, выравнивая, амортизаторы. Пухлый белый след протянулся вперед, мгновенно испаряясь в холодной ночи.
– Молодец, – похвалил командор. – Прекрасный выстрел.
Яркий цветок распустился, раскидывая по сторонам чуть-чуть менее яркие споры. Второй трайк заметно вильнул, притормаживая и выписывая хитрую петлю маневра.
– Люблю тебя, – сообщила Изабель. – Но мне тут нужна помощь. Эти твари…
– Иду! – коротко ответил Марк. – Держитесь вдвоем.
Дуайт хмыкнул. Как будто есть выбор.
– Впереди кто-то еще, – сообщил Хавьер и выругался. – Что-то небольшое и быстрое.
– Просто слет любителей поноситься ночью, – хохотнула Мойра. – И мы в качестве приза.
– Боюсь, это тоже отвлекающий маневр, – напряженно произнес командор, – очень боюсь.
Бояться Дуайт не собирался. Они знали, на что шли. А вот добраться куда надо – этого хотелось. И очень сильно. Так что… бойся или нет, это никак не поможет. В отличие от крупного калибра и точности.
А дальше думать о чем-то, кроме прицела, не вышло. Совсем.
Хавьер все же наращивал скорость. Гнал тяжелого атомного монстра по песку туда, куда вела точка на дисплее навигатора. А раз управлял «Орионом» Хави, то за ход Дуайт не переживал. Хави знает свое дело, а он знает свое. И любит.
Трайк, чуть отстав, продолжил огонь. Старательно пытался зацепить темную махину, рвущую ночь. Но снаряды ложились рядом, не попадая даже в корму. Мойра ругалась и палила почем зря, отгоняя компаньонов назойливого капитана-храмовника. Дуайт решил помочь, понимая, что, если девчонка не справится… придется плохо.
Крутанул башню, разворачивая ее под возмущенные крики Мойры. Успел вовремя: увидел, как, прикрываясь собратом, задний мягко подкатывает чуть ли не вплотную. Ударил «бушмастером», наплевав на экономию. Неуправляемые ракеты с пилонов на такой дистанции не то. А вот орудие…
Пушка рявкнула, выпуская один за другим тяжелые болванки с молибденовым стержнем. Трайк с видимым даже в зелень прицела оскалом аллигатора на остром носу чуть не перевернулся, пытаясь затормозить и уйти в сторону. Не будь гусениц, несущих его вперед, окажись там такие же мощные колеса, как впереди… Дуайт почти увидел, как все случилось бы.
Влетевшая корма, фонтан песка из-под бешено вращающихся рубчатых покрышек, разлетающиеся облака пара и выхлопных газов. Краткий миг застывшей невесомости, низкий пронзающий насквозь хруст лопающегося металла, крохотное мгновение падения, хруст, рев детонирующих боеприпасов, вопли заживо сгорающих людей и тишина…
Но храмовники были кем угодно: продажными ублюдками, отпетыми негодяями, отмороженными садистами, кем угодно… Но не дураками.
Снаряд снес кусок защиты с носа, легко, щелчком отбросив тяжелую пластину. Трайк чуть повело, но он выстоял, накренившись, раскидывая песок с уже почти совсем потухшими частичками-огоньками дьяволова семени. Забрал в сторону, пропадая в темноте и прикрываясь товарищем, почему-то так и не выстрелившим ничем, кроме пулеметов.
По второй машине, опустив ствол «бушмастера» под критичным углом, Дуайт выпалил целую очередь. Взвыл, увидев результат первого попадания, и добавил еще. За спиной, чертыхаясь и богохульничая, орала Мойра, но он ее не слушал.
«Бушмастер» вскрыл броню трактрайка, обзывавшегося «Герингом», как консервный нож вскрывает жестянку с сочной ветчиной. От отвала на носу и до башенки, торчавшей на корме. Разнеся на запчасти запаривший двигатель, разбрасывая в стороны куски экранирования и наваренных бронепластин. Брызгая топливом и маслом из шлангов и проводов, разрываемых жалящими снарядами в клочья. Разлетающееся горючее золото, добываемое с таким трудом, вспыхивало яркими чадящими кляксами.
Дуайт рыкнул, провожая взглядом уничтоженную машину и успев заметить бледное лицо с черной полосой очков-гогглов, мелькнувшее в пробоине борта. Он не звал сюда этих людей, этих предателей… Дуайт ждал в Мохаве только детей Козлоногого. И не испытал никакой жалости к юнцу, что на разорванную скоростью секунду четко обозначился в зелени прицела. Никакой.
Он водил стволом в поисках второй машины. Искал, всматриваясь в зелень, и не мог понять – где она? Но это уже было не важно. Потому что Дуайт знал: добьет и его. Кого именно? Чертова капитана-храмовника, за каким-то хреном отправившегося сюда, в пустыню, в поисках рейнджеров. Дуайт знал это, чуял смерть в воздухе. И никак иначе.
Воздух «Ориона» пах смертью. Остро пах сводящим с ума сгоревшим порохом. Пах оружейной раскаленной смазкой и не менее раскаленным металлом орудия. Пах латунью пулеметных лент, звеневших по полу машины. Пах странным потом Мойры, хлеставшей за его спиной очередями захлебывающихся «чероки».
Дуайт оскалился, выхватив темный силуэт, мелькнувший за бортом. Протянул к нему невидимую руку, маня жертву появиться. Выкатиться перед ним, осознанно ожидая прямых попаданий. Смерть, витавшая вокруг, пометила храмовников, подарила их Дуайту. Он знал это точно.
– Дуайт!
Вопль Хави прорвался через грохот пулеметов и звон осколков по броне.
Он успел развернуть башню, понимая риск. Силуэт второго трайка, скользящий по левому борту, неумолимо приближался. Но Хавьер никогда не звал просто так. Дуайт, чувствуя всем телом сумасшедший бег роликов башни, успел… увидеть.
С фронта на них заходили багги. Три машины, сваренные трубчатые каркасы, прожектор на каждой, спаренные авиационные пулеметы. Наемники из Диких банд, еще оставшихся в Неваде. Старые знакомые. Первая машина уже открыла огонь, метя по огромным колесам «Ориона».
Хавьер… Хавьер, не успевший дождаться помощи, атаковал сам. Как мог.
От рывка Дуайт клацнул зубами. Сломал клык. Верхний справа. Мойра, вопящая за спиной, ощутимо ударилась лбом о металл. А вот результат рывка…
Широкий таран-отбойник вошел в лоб не успевшей увернуться машины. Поддел ее, сминая каркас, выбрасывая и сминая двигатель, водителя и станину пулемета. Стрелок успел закричать, широко раскрыв рот и уставившись, казалось, прямо на Дуайта. Разлетелся бензобак, разбрызгивая вскипевшее и вспыхнувшее топливо, густо упавшее на нос «Ориона».
Оставшаяся часть багги, отброшенная назад и вбок, влетела прямо в соседа, заставив водителя выкрутить руль. Легкая машина не удержалась, левые колеса разом оторвались от песка, поднимаясь выше и выше. Багги закрутило, переворачивая, сминая в лепешку. Песчаную пыль, густо взлетевшую вверх, разрезало острым и темным.
Подкравшийся трайк, вылетев через оседающую тучу, разрубил багги пополам, оставив на хищном треугольнике собственного тарана еще живого стрелка.
Дуайт усмехнулся. Койот всегда должен помнить о пуме. И не жаловаться, попав в ее лапы.
Трайк, несущийся сбоку, притерся к «Ориону». Заскрежетало, отдаваясь звоном в ушах. Мойра, отстегнувшись, бросилась вниз, к «минитмену». Выпустила очередь, заругалась, отпустив пулемет. Нашла взглядом Дуайта.
– Я наружу.
Он не понял.
– Храмовники на борту. Двое… может, трое.
– Нет.
И Дуайт спрыгнул вниз.
– Нет, – повторил, глядя в упрямо хмурящееся лицо. – Без меня вы справитесь. Без тебя – нет. В башню.
Очки-маску она протянула ему, уже исчезая наверху. Дуайт замотал лицо шейным платком Хавьера, стащив его одним рывком, опустил маску на глаза и потянул на себя бортовой люк. Ветер ударил струей острого песка. Тьма моргнула и понеслась смазанными линиями летящих по небу звезд.
Он ухватился рукой за скобу, поставил ногу на бортик. Тьма еще раз моргнула звездами и тут же пропала. Заслоненная возникшим в люке храмовником. Дуайт успел лишь уйти с линии огня. Грохнуло, рассыпалось лязгом картечи, разлетелось тонким криком Мойры и еле слышно рассыпалось дробью ее крови. Мир потемнел, окрасился красным, и больше ничего не осталось. Кроме врага. И палицы-мере , прыгнувшей в руку сама собой.
Бить снизу – не самое умное занятие. Но Дуайту, нырнувшему в алую ярость, стало наплевать на умные и глупые стороны. Сотни его предков-арики, воинов Длинного Белого Облака, вели последнего из рода Оаху.
Железное дерево не пробивает сталь. Но сможет согнуть, смять. Или заставит лопнуть, вгоняя в плоть острые рваные когти. Нагрудник храмовника, украшенный узором из латунных завитых линий и крестов, тонко запел, лопаясь у подреберья.
Храмовник, не издав ни звука, блеснул глазами через маску, но не успел помешать. Дуайт выбил из него дух, ударив свободной рукой в голову и приложив ее о борт. Звякнул небольшой круглый шлем, храмовник вздернул обрезанный двуствольный дробовик. Мере  прыгнула вбок и вниз, раздробив дерево ложа, кость запястья и три пальца, вогнала в мясо край наручного щитка.
Дуайт взвыл, выхватив из поясных ножен врага его же клинок. Ударил сбоку, втыкая сталь между ухом и челюстью. До хруста, скрипа металла по кости, плещущей крови и тонкого, прервавшегося бульканьем крика храмовника. Отшвырнул его наружу и шагнул следом. Черной массивной тенью прыгнул немыслимым движением влево, хватаясь за первый же кусок наваренного на громаду дополнительного железа.
Пальцы крепко вцепились в скобу небольшой лестницы, он уперся подошвами в тонкий бортик, опоясывающий корпус. Вжался в борт, прикрываясь блоками навесной защиты. Щелкнул карабин металлического троса, закрепленного на борту. Теперь он не улетит… Или хотя бы не потеряет «Орион».
Со стороны трайка, гудевшего в темноте, зачавкало захлебывающимися выстрелами «ли». Пули звякали о броню, рикошетили блестками, вязли в блоках дополнительных экранов. А Дуайт, переждав, уже взлетал на спину колесного монстра.
Вовремя.
Мойра оказалась живучей злобной сукой. Больше никак и не скажешь. «Бушмастер» грохотал, прорываясь через вой ветра в ушах и ответную стрельбу. И тут же, раскорячив толстенные ножищи-корни и почти не шатаясь, грохотал киркой огромный храмовник. Грохотал, лязгал, звенел… издавал оглушающие, рвущие душу звуки. Сбивал крышку запасного люка, стараясь добраться внутрь.
Дуайт, бросаясь вперед и понимая, что амок отступил, порадовался двум вещам. И огорчился одной. Своему здравому рассудку и тупости храмовника. Он сам бы ударил по стволу, пользуясь моментом, пока Мойра отбивалась от двух оставшихся трайков.
Расстроиться заставил улетевший куда-то «кольт». Явно во время прыжков. Твою мать!
Да и радоваться Дуайту пришлось недолго. Детина то ли обладал чутьем дикого зверя, то ли глазами на затылке. Ударить себя со спины, подло, но наверняка, не позволил. Мере загудела, отбитая инструментом. Здоровяк, мотнув двумя хвостами заплетенной бороды, взревел и приложил Дуайта плечом. Пришлось хвататься за первое попавшееся, чтобы не улететь в пустыню. И откатываться в сторону, когда острый стальной клюв выбил искры прямо перед лицом.
Нога, обутая в тяжеленный шахтерский ботинок, впечаталась ему в бок. Хорошо, лишь задела рантом, обжигая болью ребро или два. Ошибиться сложно, какое-то точно треснуло.
Дуайт ответил, как смог. Умудрился ударить локтем в пах и, отброшенный чудовищным весом быстро развернувшегося храмовника, опять полетел в воздух. Приземлился кошкой, лишь держа на весу и отводя назад правую руку с мере. Сдернул платок с лица и задрал маску на лоб. Плевать ему на ветер и песок. Такого врага встречают с открытым лицом. Такому врагу показывают перу-перу, пляску-песнь смерти. Его безумие, приходящее в бою и так долго удерживаемое… только оно сможет стать настоящим оружием.
Дуайт оскалился, обнажив крепкие крупные зубы, задрал как смог верхнюю губу, щелкнув оставшимися целыми клыками. И, взвыв всем горлом, высунул язык, почти достав до подбородка.
Его далекие отцы, отцы их отцов и отцы отцов делали так же. Обещая врагу страшную смерть. Обещая сожрать его теплую печень у него на глазах. Выдрать сердце из груди и раздирать упругие мускулы, глотая кусок за куском. Отрубить руку, державшую палицу, копье или нож, и пить, глотать, размазывая по лицу и груди, кровь поверженного противника. И потом, празднуя и торжествуя, забирая силу убитых, одарив богов и Мауи, стоя с братьями, украшенными такими же моко по всему телу, есть мясо поверженных. Есть их силу, есть остатки удачи, есть их храбрые души.
– Ва-а-а-а!!! – вопил Дуайт, не видя никого, кроме соседа с дальней горы, решившего забрать у него всех свиней и всех женщин. – Ка-м-а-а-а-тэ-э-е!
Иди сюда. Открой лицо. Взгляни в мои глаза перед смертью. Ты и я. Сталь и мышцы. Ничего лишнего. Иди ко мне. Я убью тебя. Я пожру тебя. Я отдам твой член воронам. Я найду и изнасилую твою женщину. Я сожгу твой дом. Иди ко мне!
Каматэ!
Храмовник вряд ли слышал о маори. Храмовник вырос посреди Бойни в Финиксе. А Финикс и до нее, говорят, казался странным. Недалеким.
Он содрал маску. Встал напротив. Огромный, в грязно-белой хламиде под нагрудником и защитными щитками на бедрах. С вьющейся под напором воздуха бородой в два хвоста. С длинными волосами, сплетенными ото лба и до затылка. Зарычал, отбрасывая кирку, и лязгнул широким изгибом тесака, спавшего на поясе. Щелкнул застежкой пояса с щитком огромной пряжки, начал раскручивать левой рукой. Дуайт рыкнул, вытаскивая собственный клинок.
Сталь против стали. Мышцы против мышц. Зверь против зверя.
Каматэ!!
Металл дрожал под ногами. Мускулы дрожали под напором адреналина, растекающегося сладким ядом. Не упустить ни одного шага, не проморгать ни одного движения. Настоящий бой, без предательских пуль. Один на один. Ха, что может быть смертельнее и прекраснее?!
Через разбежавшиеся тучи пробилась холодная охотничья луна. Полная, круглая, скалящаяся усмешкой лица-черепа. Бросила вниз мертвенные серебрящиеся лучи. Отразилась на стали и застыла, изредка подрагивая в древнем боевом ритме.
Они сшиблись, разрезав воздух и кракнув столкнувшимися мере и пряжкой. Скрежетнули клинки, встретившись в ответных выпадах. Воздух вырывался наружу клубящимся паром и резко пахнущей яростью.
Ножевой бой скоротечен. Рукопашная схватка может затянуться. Дуайт, отскочив и прижимаясь к металлу, ломал ритм, раскачиваясь из стороны в сторону. Храмовник, грузный и не такой изворотливый, несколько раз шагал к нему и тут же отступал, сбитый с толку обманными выпадами.
Безумие снова спадало. Пора бы и закончить. Храмовник решил так же.
Рванулся к Дуайту, насколько позволяла дрожащая спина «Ориона», ударил неотразимым выпадом тесака. И зацепился пряжкой, отведенной для удара, за пилон башни. Так, как и рассчитывал Дуайт.
Он ушел от тесака вбок, ринулся прямо под ноги храмовника, ударил ногой в колено, сбоку, всем весом. Хрустнуло, здоровяк осел.
Дуайт оттолкнулся от металла, подпрыгнул, рубанув мере и целясь по его плечу. Хруст оказался громче. Храмовник гулко ухнул, скрежетнув зубами и пока не сдаваясь.
Дуайт, оказавшись за спиной, оперся ногой на башню и снова прыгнул. Вбил сталь между шеей и плечом, проломив наплечник с самого края. Храмовник заревел. Но ненадолго. Мере свистнула в воздухе, устремившись к виску. Сочно лопнуло, влажно брызгая на пилоны. Дуайт добавил еще раз, чтобы наверняка.
Выдохнул, оглядываясь и дрожа от накатившего с новой силой адреналина-последыша. Бой с машинами продолжался. Хотя Мойра преуспела. Один трайк полыхал, становясь все дальше. Вот только «бушмастер» почему-то молчал. И…
Козлоногий смог обмануть их. Заставил тратить боеприпасы. Заставил выматывать не самый скоростной «Орион». И не зря. Люди, нанятые за чертово золото, оказались десертом. Горячее поспевало, приближаясь все заметнее.
Песок разлетался в стороны под напором летящих тел. Распластанные реющие над пустыней уродливые твари были настоящими демонами. Пусть и родились не в аду. Если, конечно, не считать Мохаве за сам ад.
Мощные ширококрылые манты стелились в бесшумном движении. Три редких, раз в год виденных, страшилища. Целых три, в одном месте и в одно время. Черные сверху и бледные снизу. Твари, способные перевернуть прущий напролом вездеход одним ударом. Перевернуть, заставив зарыться в песок, остановить…
С кормы доносились грохот и звуки очередей. Дуайт, оглянувшись, понял: те странные койоты сумели догнать. Несколько уже мелькали по бортам, явно стараясь добраться до командора и Изабель. Только те справлялись. А вот башня молчала…
Мойру пришлось стаскивать с кресла. Девчонка успела перетянуть подранный бок куском рубашки, а сверху жестко и сильно зафиксировать ремнем. Но сейчас Мойра отключилась. Бледная, с синими губами, еле слышно дышала.
Дуайт положил ее на пол, бросив на него чью-то куртку, и накрыл ее собственным пальто. Положил на миг руку на ледяной лоб и рванул к орудию.
– Хави!
– Да?
– Справа манты. Три штуки. Забирай подальше от них.
Хави засопел.
– Что?
– Мы ушли с курса, Дуайт. Сильно ушли, puta madre!
Сильно ушли…
– Ни хрена не страшно. Гони, Хави, жми на полную.
– Как она?
Дуайт ловил сбившимся прицелом первую манту. Как, как…
– Ясно… – Хавьер выдал руладу, такую, что впору стать малиновым от стыда. – Ясно.
«Орион» вздрогнул. Задрожал, выжимая из себя все возможное. По левому борту простучали выстрелы. Дуайт, пытаясь справиться с панорамой, понял… И приготовился.
Тот трайк так и не отстал. Но и не выстрелил бронебойным. Жадность, глупость, поломка? Кто знает. А сейчас, поймав его на петле, Хавьер отомстил. За Мойру. За погибшего Морриса, что был бы сейчас так нужен.
Взрыв грохнул где-то позади. Заскрежетало, машину повело в сторону, но Хавьер справился. Вывел, выровнял, не сбрасывая скорости. А Дуайт, поняв, что все бесполезно, переключился на «гатлинги».
Две «перечницы», каждая по шесть стволов, взвыли, раскручиваясь. Зазвенели ленты, потянувшись в приемники. И тут же, поймав бледную тень, подбирающуюся все ближе, Дуайт открыл огонь.
Взревело. Ударило сразу несколькими грохочущими бурями. Вспыхнуло сплошным потоком раскаленного металла и плавящегося в полете свинцового дождя.
Манту разорвало пополам, разрезало, разбрасывая куски дьявольской твари. Дуайт скрежетнул сцепленными зубами, радуясь и понимая, что две оставшиеся выскользнули из почившего прицела. Черт…
«Орион», дрожа кормой, несся во тьме. А за ним, неумолимо и молча, летели две огромные страшные и странные смерти. И он, Дуайт, не успевая за бледными росчерками, уже приготовился. Уже…
– Ты молодец, сержант. – Командор, стоя внизу, казался совершенно спокойным. – Изабель, спасибо. Мойре очень нужна помощь. Хавьер, отщелкни крышку с красным крестом.
– Что?
Дуайт не поверил ушам. Но… судя по всему, Марк нашел решение. Какое?
– Хавьер, нажми зеленую кнопку.
Зашелестело. Дуайт, смотря в прицел, увидел смыкающуюся тьму. Неподвижные до сих пор щитки выезжали, смыкаясь змеиными чешуйками.
– Теперь следующую зеленую и, как скажу, приготовься нажать красную. Так, где тут… ага.
Дуайт спрыгнул и успел увидеть, как командор, открыв небольшую заглушку, опустил телескопическую трубу с резинкой окуляра. Марк, явно разворачивая какую-то оптику, смотрел назад.
«Орион» вздрогнул, переставая дрожать. Машина ускорилась, пошла быстрее, ровнее.
– Второй корпус отсоединен. – Марк поднял руку. – Хавьер… давай!
Освещение отключилось. И тут же вспыхнуло аварийное, красное. Тонкий писк, мигание над Хавьером. Дуайт сглотнул. Разлапистый значок радиационной опасности горел совершенно однозначно. Второй корпус? Тот, с турелями? И где установлен запасной атомный движок? Красная кнопка и манты, нагоняющие сзади. И закрывающиеся чешуйки-щитки.
– Все держитесь. Хавьер, гони. – Голос командора звенел сталью. – И… Три… два… один…
За бортом «Ориона» лопнул сам мир.

Pt. 10: For whom the bell tolls?

Слушая других – не пропусти правды.
Даже братья любят кого-то еще.
Запись из блокнота хирурга Форт-Кросса

Тень накрыла все. Камни, каменную крошку, каменные обломки. И «Орион», похожий на треснувшую глиняную игрушку. Его Дуайт рассматривал в бинокль командора. От машины они бежали как могли быстрее. Тень падала от скалы, где сейчас судорожно вдыхали воздух после бега… Бегства, так точнее.
Мойру тащил Хавьер, отдуваясь и сплевывая. Мойра ругалась и заставляла опустить ее. Не вышло, Хави точно выполнил указание командора.
Дуайт несся первым, держа «упокоитель» готовым к стрельбе. Оказалось, зря. Никто не ждал пятерых у провала, ведущего внутрь длинного каменного языка, растущего из песка хребтом давно умершего дракона. Никого… Пока что.
Сухо, пыльно и темно. Камень у входа чуть потрескивал, нагреваясь после ночной стылости, солнце выскочило как всегда: нежданно, сразу и раскалившись добела. Старуха Мохаве любила живущих на ней и около, дарила тепло, как могла. Греться, так до костей, чтобы мясо вялилось еще живым. Сука Мохаве всегда отличалась чувством юмора.
– Мойра, успокойся… – Командор прислонил свою непонятную ношу к стене. – Сейчас осмотрю.
– Здесь плохо пахнет, – заявила Мойра, – черт, очень плохо!
– Не стоит звать врага рядом с его домом.
– Насрать! – Мойра сплюнула. – Он здесь, ты знаешь, я знаю. Даже им, и то понятно. Чувствую…
Марк нахмурился. Цепко взял пальцами за подбородок, поднял лицо к свету. Белая веснушчатая кожа Мойры тут же покраснела. Девчонка прикусила губу, смотря на него дико и испуганно.
– Ты совсем не принимала препараты, – Марк вздохнул, – глупая самонадеянная дурочка.
– Вы о чем? – Изабель, включив фонарь, рассматривала черный зев пещеры. – Какие препараты?
Командор не ответил, откидывая клапан небольшого кармана, закрепленного на поясе. Матовый металлический цилиндр блеснул иглой. Мойра тонко заскулила, подставляя шею. Поршень двинулся быстро, сразу же, как игла проткнула вену, жутко пульсирующую под блестящей от пота кожей. Ее глаза поплыли, закатываясь, она задрожала, привалившись к камню.
– Что с ней? – Изабель покосилась, нахмурившись.
– Она – запутавшееся в себе существо, забывшее о своих слабостях. – Марк покачал головой. – И могу сказать, что уже скоро она постарается искупить свою глупость. И как ни больно признавать, но остановить ее даже не стану пытаться. Если не сказать наоборот.
– Слишком много недосказанности. – Дуайт, стоящий у входа, нацепил очки. Солнце резало глаза, забираясь все выше. – Стоит прояснить, как мне кажется. Мы же все равно добрались куда нам необходимо?
– Да. – Марк начал распаковывать вьюк, принадлежавший Мойре. – Все же добрались.
Командор расстегнул пальто Мойры, стянул его аккуратно и бережно. Рубашку, бурую и чуть хрусткую почти всюду, разорвал, сдирая с худого бледного тела.
– Madre de Dios… – Хавьер сплюнул. – Почему она жива?!
– Сила Господа нашего дарит чудеса даже тем, кто предался Врагу, – буркнул Марк. – Вот и жива.
– Врагу? – настороженно поинтересовалась Изабель. – Подожди, почему Врагу?
Марк не ответил. Из вьюка появился сложенный несколько раз кусок брезента, тут же разложенный прямо в пыли. Кожаная укладка, похожая на ту, что использовал хирург в Форт-Кроссе. Бриджи с широким поясом. Плотные наколенники и налокотники, такой же нагрудник с длинным гибким горлом. И странную штуку, смахивающую на неработающий «совиный глаз», только с одной большой линзой посередине. Два клинка, показавшихся странными из-за выгнутой формы.
Из укладки появилась длинная блестящая туба и прибор, смахивающий на совсем крохотный газовый резак из гаражей рейнджеров.
– Что-то мне уже неприятно, – одним из своих мерзких голосов заявила Изабель, – даже очень.
Марк посмотрел на нее и понимающе улыбнулся. Из тубы вокруг двух рваных дыр, оставленных картечью храмовника, потекла густая белая паста. Едко запахло госпиталем и операционной. Резак загудел, распустив сине-алый цветок на конце. И коснулся пламенем содержимого тубы, выдавленного на кожу Мойры. Зашипело, повалил дымок и пахнуло паленой кожей и мясом. Но девчонка так и не пришла в себя, лежа в странном оцепенении.
– Помогите. – Марк посмотрел на Хавьера и Марка. – Надо перевернуть.
– А промыть для начала?
Дуайт присел, взявшись за тощие Мойрины бока, приподнял, укладывая ее на живот и подкладывая пальто. Марк старательно держал под плечи и берег голову, висевшую беззащитно и страшно.
– Паста обеззараживает. Но и заставляет спать. Так что придется ее будить, времени мало.
Все повторилось. Шипение, запах, привкус барбекю на языке.
– Когда-то давно, чуть больше ста лет назад, – заговорил командор, убирая инструменты в укладку, – так густо покрывали себя тату только падшие женщины. А сейчас, глядя на нее, даже можно увидеть в этом какую-то красоту.
– Падшие. – Изабель дернула верхней губой. Своей прекрасной полной верхней губой. Чуть презрительно и весьма зло. – Женщины для мужчин частенько падшие. Особенно если…
– Извиняюсь, Изабель, – Марк наклонил голову. – Не имел в виду что-то плохое. Это просто факт, не более.
– Что это такое? – Дуайт кивнул на амуницию, лежащую рядом. – Для чего и для кого?
– Для нее… – Марк кивнул на Мойру, доставая из укладки два готовых инъектора. – Для ее умения эти вещи нам сильно понадобятся дальше.
– Что это?
Командор пожал плечами.
– Маска для того, чтобы увидеть необходимое и передать мне. А, да. Самая важная ее часть, ее тоже необходимо достать. Но не класть. Дуайт, подержи и постарайся не уронить.
Из вьюка появилось устройство, тут же разобранное Марком на две части. Маска, только меньших размеров, и штука, смахивающая на длинный ребристый провод с разъемами на концах. И старенькие, старательно запаянные аккумуляторы. Их командор вставил в обе маски.
И только после этого занялся инъекциями. Результат наступил почти сразу. И он не понравился никому, даже Марку, смотрящему на удерживаемую его руками бьющуюся Мойру с жалостью и желанием помочь.
Девчонку трясло, как в пляске святого Витта. Выгибало, задирая голову к пяткам, резко, до пота, бросило в жар, сменившийся странной белой кожей, каплями пота, катившимися по ней, как по навощенной, и почерневшими сосудами. Очень знакомыми почерневшими сосудами, змеями извивающимися по всему телу.
– Мне очень хочется вспомнить Виргинию и часть ее тела, что так любил Моррис… – Дуайт отошел дальше, прикрыв Изабель и поднимая «упокойник». – Командор, почему она так сильно смахивает на Стива Альмейду, когда тот заразился дьявольским семенем?
Хавьер стоял чуть сбоку от Марка, решительно уперев ствол своего короткого «бульдога» тому в затылок. Усищи зло подергивались, как и палец на спусковой скобе. И Дуайту совсем не хотелось запрещать ему вершить деяние, предусматривающее суд Церкви.
– Командор… – Изабель покрутила в руке револьвер. – Нам бы немного объяснений. Совсем чуть-чуть. Мы нисколько не подвергаем сомнению ваши действия с вашей протеже… Но как-то они странно похожи на результаты, привычные нам и ведущие к уничтожению. С помощью огня.
Марк кивнул. Медленно, так, чтобы Хавьер нервничал не очень сильно.
– Она Гончая. А Гончие получаются только из детей, прошедших адскую бурю и не обратившихся сразу. Я и мои братья пользуемся ими, как оружием, глазами, носом. Она – Божье дитя, погубленное Козлоногим, но оттого не ставшее ненужным Церкви. А еще она чувствует вину за свой проступок. Я знаю это. А дети Козлоногого не ощущают вины.
– Вина за Морриса? – Дуайт покосился на Мойру, наконец-то замершую.
– За Морриса… – глухо и почти неразборчиво буркнула Мойра. – Я встаю. Не снесите мне голову. Она мне дорога, я ей думаю, и еще я в нее ем.
Мойра встала. Тяжело, рваными больными движениями. Темнота вздувшихся сосудов опадала, терялась в коже, ставшей не такой прозрачной. Зрачки, заполнившие радужку, понемногу сжимались. Только вот говорила она резко, дергая челюстью в сторону и заметно похрипывая.
– Не учуяла тварей в бункере, Моррис погиб… из-за меня. Я виновата.
Дуайт опустил «упокойник». Почесал снова занывшую моко.
– Это ясно. И теперь ты хочешь что-то исправить?
– Да. Я сделаю путь лучше. И безопаснее.
Дуайт кивнул.
– Хави, убери ствол. Не стоит тыкать им в голову, которая нам очень пригодится.
Хавьер выругался, но спорить не стал.
– Пора идти. Днем не так опасно… наверху. – Марк начал копаться во вьюке. – Здесь опасно всегда. Тьма – вотчина зла, а здесь его столько же, сколько в маисе зерен.
Хавьер покосился на него и хрюкнул. От подавленного смеха.
– Не очень вышла мудрая мысль. – Изабель усмехнулась. – Вы, padre, все же не тот человек, что рос на полях.
Марк виновато улыбнулся. А такое зрелище стоило даже тыканья стволами друг в друга.
– Ничего лишнего брать не стоит. – Командор закрепил на поясе дополнительный подсумок, с зарядами к пистолету. – Патроны, немного еды и вода. Фонари из «Ориона» взяли все?
Фонари оказались у каждого. Удобные, с зажимом для крепления на плече. Путь в глубину темноты начинался просто. Как и любое серьезное дело, в принципе.

Мойра шла впереди. Пока без маски, уложенной в специальный чехол за спиной. Экипированная только той самой кожаной галантереей, выложенной из вьюка. И шла странно, порой почти срываясь на бег. Странный бег на четвереньках. Для чего ей нужны налокотники и наколенники, стало ясно сразу. Как и длинные кожаные перчатки, и все остальное. Угнаться за бледным пятном, резво бегущим впереди, удавалось с трудом.
Ход расширялся, становился выше. Камень под ногами казался все более ровным. Как будто… выглаженным сотнями или тысячами ног. Когда по бокам все четче проявились полностью покрытые затвердевшей солью деревянные крепи, все встало на свои места.
Шахта, именно она уходила в глубь горного массива, не казавшегося серьезным и большим. Верно, так и было. Только в глубь земли массив уходил куда основательнее.
Несколько раз попадались покрытые вездесущей солью тележки, стоявшие прямо посреди коридора. Рельсы для них впервые мелькнули в свете фонарей не меньше чем через милю от входа.
– Странная выработка… – Изабель недоверчиво покрутила головой. – Так не делают.
– Все убрано военными учеными. – Марк приостановился, подобрав что-то и бросив женщине. – Пытались создать видимость природной полости, непригодной для чего-либо, кроме проживания зверей.
Дуайт присмотрелся. На ладони Изабель с трудом, но угадывалась металлическая эмблема пехотных частей КША.
Мойра, вынырнув из темноты, недовольно цокнула, махнув рукой. И снова пропала. Через десять минут, когда проход вывел к повороту, впереди появились чуть заметные пятна света.
– Здесь должно быть место, откуда мои братья ушли внутрь бункера. – Командор не останавливался, двигаясь все быстрее. – И здесь должны спрятать подсказку для тех, кто мог прийти после них.
– Mildiables, – сплюнул Хавьер, – а мы ничего не должны оставить? Следующим тупым cabrones, лезущим в глотку к Сатане?
– Нет. – Марк обернулся на ходу. – Потому что если мы не сделаем необходимое, Сатана сам придет к добрым людям. Даже к тем, кто не слушает слова Новой Церкви.
– Что было в том караване, padre? – Дуайту очень хотелось услышать правду.
– Инструмент… Инструмент, должный запустить настоящее сердце Тьмы. И покрыть с его помощью несколько штатов своей завесой.
– Что? – Изабель даже остановилась. – Что именно? И почему здесь? Вы же контролировали здесь все. Как вы могли…
Марк мотнул головой.
– Нам нужно идти. Все ответы, даже неизвестные мне, впереди. И наше дело – добраться до них. И решить все загадки.
– И остаться в живых?
Марк кивнул.
– Да. Я в ответе за вас, и ваши жизни – не разменная монета.
Хавьер что-то пробурчал под нос. Что-то, касающееся лгунов, прикрывающихся ересью и ложью вместо Слова Божьего. Но командор явно предпочел не услышать этого.
Мойра мелькнула впереди. Замерла. Совершенно как… гончая. Чуть ли не в стойке, как хорошая ирландская. Подняла руку, привлекая внимание. Марк шагнул вперед, аккуратно прислонив свою замотанную ношу к стенке. Остановил остальных и в одиночку пошел к ней.
И лишь добравшись до Мойры, позвал остальных. Не таясь, стоя в полный рост. Впереди светлело все больше.
Солнце заглядывало внутрь огромного проема через несколько немаленьких проломов в скале. Падало через густо затянувшие их поросли паутины и вьюна, переламывалось на росе, выпавшей по длинным зеленым ползучим растениям. И красило полость в несколько оттенков изумрудного, неожиданно и даже красиво.
Красоте не место посреди Мохаве. Либо с ней что-то не так.
Здесь, прикрученный к высокому сталагмиту колючей проволокой, висел коричнево-красный человек. Цвет объяснялся просто: с него спустили кожу. Полностью, со скальпом и не оставив без внимания даже пальцы на ногах. Командор шагнул к блестящему столбу. Не из-за христианского милосердия к погибшему или отвращения к самой композиции. Лишиться кожи во время Бойни – дело привычное. Те же самые огочи обожали так расправляться друг с другом, вернее, клан с кланом. Нет, дело совершенно в другом.
Привалившись спиной к сталагмиту, закутавшись в индейское одеяло с вырванной дыркой для головы, сидел человек. И Дуайту даже не хотелось биться об заклад, что это один из братьев командора. Кому еще могли вырезать крест на лбу, отрубить ноги ниже колен, прижечь культи и бросить здесь, с двумя банками открытых бобов и флягой из сухой тыквы? Понятно, что кого угодно. Только «кто угодно» не смог бы выжить и смотреть на приближающегося Марка прозрачными глазами. Плескающимися в агонии, боли и… не потерявшими разума.
Они украсили его шрамами, исполосовав тело вдоль и поперек. Но тот выжил. Человек, должный сделаться предупреждением для других, дождался. Порой Дуайту хотелось уверовать, глядя на чудо. Пусть чудо и смердело кровью напополам со страданием. А многие ли святые оказывались таковыми без них?
Командор осторожно, как ребенка, поил замученного водой. Тот глотал ее жадно, не сдерживаясь, плевался. Прозрачные капли катились вниз, мешаясь со слезами. Священник плакал открытыми глазами, смотрящими на своего брата.
– Здравствуй, Бен. – Марк присел рядом с ним, опершись на колено. Флягу не убирал, лишь дал человеку с вырезанным крестом передохнуть. – Сейчас сделаю укол.
– Не-е-т… – высушенная мукой, солью и обезвоженностью голова мотнулась в сторону. – Пригодится вам. Я рад тебе, брат. Ты подаришь мне покой.
Марк кивнул.
– Ты один?
Командор Бен, как смог, покосился наверх.
– Почти. Это проводник. Мы хотели… убежать. Не вышло.
И усмехнулся, криво и мучительно, черными потрескавшимися губами.
– Еле дотянул… Вчера стало плохо.
– Я горжусь тобой, брат.
Бен оскалился в улыбке. От зубов его мало что осталось.
– Гордись. Что еще остается?
– Что нас ждет?
Бен скрипнул тем, что осталось. И в его глазах заплескался страх.
– Она, Марк. И вам бы пройти через нее… Бедивер прошел дальше только из-за жертвы Уилла. Я и Артур отводили основную свору. Самуил смог оторваться от смертоглава… ушел через коридор в бункер.
– Кто она? – голос Марка напряженно задрожал. – Кто, Бенджи?
Дуайт сглотнул. Он уже знал ответ. И его он касался не меньше командора. Так думалось.
– Твоя чертова любимая ведьма. Ворон.

…за изумрудно-странными языками пламени, плюя на холод и снег, босая, на широком и плоском камне танцевала Алый Ворон. Белая, как снег, окружавший ее. Гибкая, как змея гремучка. Одетая в длинное платье из шелка и кожаный корсет. С длиннющими алыми волосами, прореженными широкой светлой прядью. Со свежевыскобленным черепом в одной руке и волнистым клинком в другой. 
Она повернулась к ним боком, сдунула светлую прядь, закрывшую глаза. 
– Сам командор Марк, надо же… – тонкие серые губы растянулись в улыбку, – и два самых настоящих техасских рейнджера, м-м-м… 
Голос пробился через голос ветра. Низкий, пробирающий до печенок, отражающийся от ледяных и каменных стен. Моррис охнул и схватился за ухо. Дуайт покосился и увидел кровь, капавшую на снег. Чертова ведьма начала бой без единого движения. 
– Я искала тебя, сраный крестоносец! – Алый Ворон переплела одну ногу вокруг другой, качнулась к ним, выгнувшись совершенно не по-человечески. – Искала и нашла, глупый святоша! 
Девочка у ее ног шевельнулась и застонала. 
– Да-да, джентльмены, вот так сюрприз… 

– Puta… – почти проскрипел Хавьер. – Чертова…
– Не говори про дьявола, солдат, – хрипнул Бен, – скоро встретишься.
Изабель положила руку на плечо Дуайта, встревоженно подняла бровь. Что он мог ей ответить?
– Наконец-то закончим наши дела. – Марк пожал плечами. Кресты наплечников блеснули зеленью. – Мир избавится от еще одного куска злобы.
– Надо добраться до главного спуска. – Бен говорил тяжело, проталкивал слова через ходуном ходящее горло. – Из него дорога только одна. Основной тоннель. Ведьма ждала нас у приемника. Ниже его еще три яруса… Марк… ту дрянь, украденную в караване, пронесли мимо меня вчера. Возможно, время есть. И, Марк, мы не ошибались. Мы сами вырастили дьявола. Здесь.
– Спасибо, брат.
Бен кивнул. Но не соглашаясь, а указывая на рукоять стилета, торчащую из-за голенища сапога Марка. Тот склонился ближе к искалеченному обрубку, не так давно бывшему сильным и смелым человеком в наплечниках. Зашептал легко узнаваемые слова. Дуайт отвернулся.
– Идемте. – Командор взял свою ношу, протянутую Хавьером. – Путь сложный. Бой нам дадут… серьезный.
– О чем он говорил? – Дуайт кивнул на упокоившегося. – Дьявол?
Марк кивнул.
– Да. Козлоногий Джек. Отец Зла, насылающий бури на наших детей. Он здесь. Вы со мной? Изабель, Хавьер? Я рад, что не обманулся в вас. Спасибо.
И распустил веревку, связывающую брезент.
Свитое из двух металлических серых полос древко с оплеткой посередине. Сталь наконечника-креста, с острыми срезами симметричных навершия и плеч. Бегущие по зеркально-блестящему оружию угловатые буквы, складывающиеся в странно читаемые, хотя и знакомые, слова. На конце древка, отсвечивая гранями, свинцово блестел граненый шар-противовес.
Марк звонко ударил им о камень.
– Иногда дьявольское племя можно уничтожать не только огнем и свинцом.
Дуайт усмехнулся.
– Вы, padre, удивляете, когда и не ждешь. У него есть имя?
Марк, закрепляя ремень на древке и закидывая через грудь, усмехнулся в ответ.
– Почему у него? Ее зовут Лакрима. Она вызывает слезы даже у самых упорных и злобных сукиных чертовых прислужников. В основном слезы боли и страха.
Дуайт закинул в рот последнюю жевательную резинку, бережно хранимую в кармане. Хотелось бы закурить… но Моррис остался далеко за спиной. А впереди… Дуайт поежился. Неожиданно страх отступил. Тот, что заворочался во время разговора Марка и умершего Бена. Козлоногий все же не демон? Но как?
А ноги несли его вперед. Как и остальных.
Назад никто не оглядывался. Потому что из темноты вынырнула Мойра. Хавьер поднял «бульдога», глядя на мускулы, танцующие под кожей, на снова выступившие черные сосуды, на рот, искривленный в судороге. Командор шагнул вперед, рванул чехол на ее спине, доставая громоздкую страшноватую маску с линзой.
Надел ей на голову, быстро, привычно и даже как-то удобно. Изабель, закусив губу, смотрела на дальнейшее.
Командор быстро закрепил свою маску. Щелкнул проводом, вставляя его в боковое гнездо. Мойра повернулась затылком, опустившись на колени. Дуайт покосился на ее пальцы, вцепившиеся в камень и белые от напряжения. Хрустнуло, когда контакт вошел прямо в разъем, спрятанный на затылке под волосами. Мойра выгнулась, не по-человечески, задрожав суставами и стараясь отстраниться от командора. Тот терпеливо ждал, не двигаясь. Лишь когда руки девчонки поползли к затылку, тут же оказался рядом, положил одну ладонь на голову, ее крохотный участок, видневшийся между кожей и креплениями маски. Второй накрыл руки, уже ухватившиеся за провод.
Минута, две…
– Я не хочу делать инъекцию, моя хорошая… – Голос Марка стал теплым, добрым. Растекался, накрывая уверенностью в его заботе. – Ты справишься, мы оба знаем, что справишься. Давай, Мойра… ты мне нужна.
Руки Мойры скользнули вниз. Вцепились пальцами, казалось, ставшими длиннее, в камень. Тело напряглось, выгнув спину вверх, ноги налились вздувшимися мускулами.
Длина провода оказалась не меньше пятнадцати футов. И то командор держал его на бегу. Да, бежать пришлось сразу. Мойра, по-паучьи перебирая руками-ногами, стелилась впереди. Пропадала в тенях, появлялась на свет, скрадывалась темнотой, царившей почти безраздельно. Почти, ведь слабый свет пока еще пробивался сверху. Скала оказалась изрыта выщербинами и трещинами. И тоннель больше напоминал небольшой каньон с почти полностью сузившимися стенками.
Командор скользил по камню, практически не задевая его подкованными носами. Перекатывался, как волна в горной реке. Не задевал соляных наростов, то торчавших снизу, то пытающихся зацепить сверху. И не отставал от Мойры, почти совсем переставшей быть человеком. Или, кто ее знает, никогда им и не бывшей.
Дьявольское семя делает из людей зверей. Голодных, алчущих смерти и плоти зверей, ведомых лишь злобой и желанием дорваться до тех, кем сами были не так давно. А Мойра, бывшая девчонкой, разносящей пиво и текилу, с ее короткими юбчонками, чулками и татуировками, неожиданно оказалась почти такой. Опасной, чудовищно страшной в своей непонятности. И командор… командор, за несколько суток открывший больше, чем кто-то узнал бы за всю жизнь.
Марк, он…
Марк замер, заставив остановиться остальных. Присел, неподвижно замерев. Темный проем впереди светился. Нехорошим синим светом, смахивающим на подрагивающее ведьмино пламя. И запах, запах говорил сильно. Впереди ждал огонь.
Командор, застыв, не шевелился. Время текло песком, пропускаемым между пальцами. Хавьер чуть слышно скрипел ремнями. Изабель растворилась в густом осколке темноты, выдавая себя лишь слабым блеском линзы протеза.
Время шло со стуком сердца. Тук-тук в висках, тук-тук, сиди и жди, солдат. Или сержант, темноте вокруг и огню впереди наплевать. Темнота и огонь ждут нового мяса для своей чертовой мясорубки. И тех, кто сам идет сюда, не думая о таком конце, может ждать сюрприз. Они сами, ставшие фаршем для котлет, поджариваемых поваром с козлиными ногами.
Марк тронул Дуайта за руку. Пришлось тихо придвинуться. Командор стянул с себя маску, протягивая ему.
Смотреть чужими глазами… странно. Но если это дает какие-то преимущества? Дуайт пожал плечами и надел. И пропал, понимая: не просто видеть. Нет…
Оказаться в чужой голове. Ощущать чужим, странным и безумно притягательным способом. Мойра не просто видела, слышала или чуяла. Мойра погружалась в мир вокруг нее куда глубже. Пугающе глубже. И как жить, понимая свое отличие… Дуайт не понимал.
Свет шел снизу. От нескольких бесшумных полыхающих голубым костров. Чертовых ведьминых костров. Он позволял хорошо рассмотреть многое.
Они оказались на самом краешке обрыва. Спуск изгибался в сторону, пряча безумную четверку за нависающими сверху и снизу каменными зубами. Мойра сидела где-то впереди, Дуайт видел лишь правую руку, странно вцепившуюся в выступ. Лишь чуть позже, поняв, как та смотрит вниз, понял: девчонка висела на стене. Именно висела.
Настоящий путь начинался там, внизу. Все мили, проделанные по рассыпающемуся шоссе, каменистым землям Вегаса и песку Мохаве, остались позади. Они ничего не значили. Дорога шла хорошо заметной линией все еще светлого покрытия, ведущего на подъем. Тоненькая, отсвечивающая желтым полоска, разбитая на ровные сегменты-прямоугольники.
Она заканчивалась в черном зеве тоннеля, уходящего в глубь породы. А вот ее начало… начало терялось в полумгле, сотканной из теней, темноты и зеленоватого тумана, стлавшегося в полости скалы.
Мойра видела не по-человечески. Да и вряд ли по-звериному. Чуть подрагивающая в такт ее дыханию, чересчур частому, панорама затягивала. Даже тьма переливалась оттенками черного, синего и зеленого. Вспыхивала багровыми отсветами от тел, теплых людских и не только, таящихся во тьме. Темнота, танцующая неожиданными цветами, затягивала.
На плечо опустилась ладонь командора. Дуайт стянул маску, вытер рукавом мокрый лоб, выдохнул. Его чуть не засосало внутрь головы Мойры, видевшей столько странного.
Дуайт хотел спросить Марка, поинтересоваться: как она может так жить… Но тот приложил палец к губам. Да, заткнуться не помешает.
Командор почти прижался губами к уху Дуайта:
– Индейцы, восставшие и живые, пара каких-то крупных тварей. Придется идти вниз. И прорываться. Мои братья проредили их ряды. И почему-то ведьма их не восстановила. Странно… Но пусть будет так. Идем вниз.
Ничего другого не оставалось. Но начать спуск они не успели. Алый Ворон пришла к ним сама. Явилась не лично, прощупывая гостей. Только и этого оказалось много.
Мойра, с хрустом выдернув провод, бросилась вниз. Из темноты, справа, вылетело нечто, смахивающее на воскресшего поломанного гризли, выросшего раза в полтора и отрастившего несколько рук. Смердящее тухлятиной, слепленное из нескольких человеческих тел существо. С криво посаженной на место, где когда-то была шея, изуродованной звериной головой, блестевшей зубами. О стену, прямо у головы Изабель, со звоном ударило копье, ржавое и зазубренное. За демоном, созданным ведьмой из мертвых, шли огочи.
«Упокойник» выстрелил дробно и громко. Сорок четвертый, оболочка с вырезанным крестом на каждой головке, дополнительный заряд, разрывающий и перемешивающий медь, сталь и свинец, добавляя серебряную крошку. Любимый боеприпас «пустынных братьев», никогда не подводивший.
Не подвел и сейчас.
Пули кромсали наступающие блестящие фигуры, разрывали плоть, кроша кости и черепа. «Упокойник» бил веером, закрывая людей, даря командору время для полного упокоения человеко-медведя. «Лакрима» резала воздух и черное умершее мясо, движимое силой дьявольского семени. В тесной каменной кишке Марк показывал истинное чудо, творимое воинами Церкви. Серебро, попадая под редкие пробивающиеся лучи, переливалось чистым блеском. Серебро, слушаясь человека, расписывало воздух и плоть металлической вязью, оставляя посмертные строки прямо на детище Козлоногого. И от силы этих глубоких, на глазах разваливающихся слов уйти оказалось невозможно.
Распятие ударяло раз за разом, жаля острием наконечника и тут же, уводимое в сторону, плавно резало все, попавшееся под бритвы плечей креста. Марк, спокойный и прямой, медленно наступал, практически не двигая руками. Запястья, чуть локти, упор на правую ногу, шаг, упор на левую. «Лакрима» плясала завораживающим танцем, еле трогая существо. Легкие касания заканчивались тяжелыми последствиями. «Упокойник» ударил почти всем магазином, всеми тридцати пятью толстыми свинцовыми желудями, ждавшими своего часа в барабане. Марку хватило и этого времени.
Когда Дуайт пошел вниз, успев сменить магазин, существо с огромной пастью больше напоминало разделанную бизонью тушу. И его стоило обойти. Чтобы не оскользнуться на натекшей огромной луже густо-черного цвета. И на том, что натекло с погибших огочи. Дуайт оскалился, в который раз порадовавшись глупости, выдаваемой проклятыми краснокожими за доблесть. Только ножи, копья, дубинки, топорики, что угодно… кроме ружей, винтовок и револьверов. Окажись на их месте парочка диггеров, взятых Козлоногим на своей земле… дела шли бы хуже.
Туман поднимался, почти закрыв ровные ступени, высеченные в костях земли. Темнота, становясь ближе, чуть рассеивалась, отдавала прозрачной серостью. Их ждали. Ожидание говорило за себя спертым запахом давно не мытых тел, тленом, резкой медью недавно пролитой крови. Перекликалось между собой гортанными возгласами не таившихся врагов, еле уловимым рокотанием кого-то, не бывшего человеком, скрежетом острого по твердому.
– Пропусти меня, сержант… – Марк оказался рядом, пошарил взглядом вокруг. – Здесь необходимо идти именно мне. Первым.
– Padre… – Хавьер, закрывающий тыл, сплюнул. – Вы же можете, ну, призвать свою силу? Выжечь все внизу.
Все замерли. Луч, пробившийся через терявшийся в высоте потолок пещеры, отразился на протезе Изабель. Та, вслушиваясь в темноту, ждала ответа не меньше остальных, знавших, что умеет командор. Помнивших рыжее пламя, разгорающееся прямо в воздухе, следующее велению его рук, пожирающее плоть так же легко, как костер уничтожает дерево.
Марк кивнул. Спокойный, ровный, даже не вспотевший во время схватки Марк.
– Могу. Только это не главный бой… сын мой. И не моя сила, а Господа. И ее мне нужно не расплескать раньше времени. Понимаете?
Командор, так часто ходивший в патрули с Дуайтом, привычный, свой, надежный, снова удивил. Опять повернулся гранью, раньше не замеченной. Простой, как мачете на поясе Дуайта, и такой же опасной, если взяться умело. Неожиданно дунувшей ледяным ветром, порой проносящимся ночью над Мохаве. Острым, опасным и, такое случалось, гибельным. Разящим миллионом ледяных осколков и неотвратимым, если оказался прямо посреди пустыни. Новая грань командора отчетливо отдавала на губах привкусом близкой смерти.
Марк, непроницаемо спокойный, был готов открыть и выпустить силу Господа. Как только доберется до своей цели. Выпустить и сгореть вместе со своим врагом. Как первый из встреченных совсем юным рейнджером Оаху священников-командоров. Как тот, что погиб сам и выпил досуха проклятого краснокожего в подвале храма.
– Нас уже ждут, – улыбнулся Марк. – Дуайт, прикрой меня, пожалуйста. Изабель, я прошу тебя сделать нужное, если дальше пойдете без меня. Ты и твой язычник справитесь. Идти нужно только вперед.
– А мне? – обиделся Хавьер.
– Тебе… – протянул командор. – Вытащи Мойру, когда с ней что-то случится. Если будет хотя бы какая-то надежда, что она выживет. Спаси это дитя Божье, она заслужила жить дальше. Хотя и жить ей осталось немного, в любом случае.
– Почему? – только и смог спросить Хавьер.
– Она Гончая. Их век короток. Семя дьявола дает многое, а забирает куда больше. Пошли.
Туман, не поднимавшийся выше площадки, где они остановились, чуть подрагивал, волновался и стекал назад. Ложился плотными пластами, сгущаясь и становясь плотнее. Ступени почти не проглядывали. Шли осторожно, нащупывая каждую и следя по сторонам. Мойра пока так и не появилась.
Идти в открытую. Прямо на клыки врага. Такого Дуайт не помнил. Но шел.
Проиграть бой можно еще до его начала. Если упустить мелочи, не уловить подсказки, не заметить нужное. Каждая мелочь может выдать твоего врага. Каждая деталь говорит о следующем шаге. И раз уж Дуайт сообразил, что случится, Марк точно понял куда раньше. А ругань Хавьера сказала за него. Он тоже помнил, тоже понимал.
Холод соткался в воздухе почти заметной хрусткой паутинкой. Воздух еле слышно хрустел крохотными кристаллами, замерцавшими в разгорающихся внизу голубых огнях. Лицо стянуло стужей, жестко растекавшейся вокруг. Поскрипывало опадающим туманом, сразу превращавшимся в мелкий колкий снег.
– Круг замкнулся… – Марк, на миг остановившись, покачал головой. – Я шел по нему долго. А сейчас пути конец.
Она стояла внизу, у едва заметной отсюда желтоватой дорожки. Тропы, ведущей к хозяину Земли Дьявола, Козлоногому, Желтому Джеку, Убийце душ. Страшной безумной легенде, которой не верил ни один и которая заставляла верить в себя каждого. Если веришь в Господа, то веришь и в Дьявола. Им выпало самим убедиться в правоте слов проповедников. Или увидеть правду. Если повезет и кто-то из пятерых доберется. Или четверых, ведь Мойра так и не появилась.
Красное платье, разорванное по низу. Длинные волосы, пересеченные широкой белой прядью. Босые ноги, утопающие в оседающем крошеве снега. Алый Ворон. Ведьма, выжившая в бою по дороге в Вегас. Женщина, ненавидящая командора.
Но до нее еще надо добраться. А вот это казалось куда сложнее, чем уничтожить горстку огочи и пусть и страшноватое, но тупое существо из мертвой сращенной вместе плоти.
Камень под ногами, покрытый искрящимся снегом, колол через подошвы леденящим холодом. Пар окружал каждого, стоящего под сводом огромного подземного зала. Холод расходился в стороны, проникая все дальше. Туман, на глазах светлея и поблескивая льдинками, опускался, отступая. Сталагмиты, густо выступающие ближе к стенам пещеры, еле слышно звенели, обрастая коркой зеленовато-прозрачного льда.
Марк шел вперед, не смотря по сторонам. «Лакрима», тяжело лежавшая на плече, звенела металлом от холода, старавшегося сковать ее. Серебро светилось узкими кромками и острыми хвостиками букв, сплетающихся с узорами лезвий наконечника-распятия. Алый Ворон ждала поодаль, единственное яркое пятно посреди белой холодной пустоты.
Туман уходил, драными лохмотьями верхнего слоя поднимаясь к потолку и опадая снежно-алмазным крошевом вниз. Его место занимали желающие убить людей, незвано пришедших в их дом.
Дуайт остановился, оглядываясь.
– Я расстроена, – заявила Изабель, – нас должны встречать легионом демонов. А тут нет и полсотни чертовых грязных уродов.
– Неуважение к врагу… это плохо, – хмыкнул Дуайт, поднимая «упокойник», – но тут соглашусь.
Широкий и низкий бугай, смахивающий на очеловеченного броненосца, выступил из-за ледяной колонны. Втянул голову в плечи, присел, становясь еще кряжистее. Пластины, светлые и глянцево блестящие, зашелестели, вжимаясь и плотнее смыкаясь. Бугай зарокотал, хрустнув окостеневшими кулачищами. Но бой начал не он.
Мойра явилась сверху. Как она смогла незаметно и неслышно прокрасться по смыкающимся куполом стенам… Дуайт не знал. Похожая на паука и такая же быстрая, Гончая, безумно быстро перебирая руками и ногами, прокатилась по камню. Не замирая и не группируясь, сразу, прыжком оказалась внизу. И уже в полете выхватила из-за спины две выгнутых длинных косы, насаженных на короткие рукояти.
На кого она упала и чья кровь тут же окрасила лед колонн, Дуайт уже не видел. Броненосец ринулся вперед, потрясающе легко передвигая так и мелькающими ногами-тумбами. И метил, надо же, именно на Дуайта. Почему? Возможно, из-за не понравившихся моко на его лице. Возможно, из-за плохого настроения с утра. Или, куда вероятнее, из-за пуль «упокойника», выбивших чечетку по пластинам груди и плеч.
Огочи, парочка вездесущих ллос, пусть и странноватых, иссиня-черных, несколько замедленных упорных тварей, скроенных из чего попало. Алый Ворон не казалась всемогущей. Восстановить силы и своих бойцов после братьев Марка, бившихся с ней не так давно, ведьма точно не смогла. Предел сил есть у каждого… наверное.
Лед, трещавший под живым броневиком, летящим на Дуайта, разлетался брызгающимися волнами. Магазин опустел наполовину, но здоровяка это не остановило. Почти. Если только самую малость. Ровно настолько, чтобы успеть откатиться в сторону, когда топочущая дрянь оказалась слишком рядом.
Длинный ребристый осколок задел лицо, прорезав от виска к подбородку. Обжег холодом, но тут же пришло привычное тепло выступившей крови. Не зацепило лоб или глаз, так уже хорошо. Не помешает стрелять.
Броненосец вздрогнул, останавливаясь. Дуайт поймал его на развороте. Как ни получай подарки Козлоногого, они все равно дрянные. Сзади, чуть выше крестца, пластины смыкались не так плотно, выглядели тоньше остальных. Слабое место? Самое лучшее для сорок четвертого. Даже если осталось всего пять выстрелов. Их хватит.
Приклад вздрагивал, ударяя в плечо. Кожаный тыльник смягчал отдачу, и без того привычную. Данг! Данг! Да-да-данг! Пять оставшихся шершней прожужжали, долетая и впиваясь в прячущуюся под наросшей броней податливую мякоть дьявольского дитяти. Разрывали, разбрызгивая густую темную кровь, грызли плотное мясо, рвались к потрохам и костям. Кто-то из них смог. Тварь повело в сторону, заваливая на разом обмякшие ноги, державшие мощный корпус только за счет напряженных мускулов.
Небольшая голова показалась над плечами, разворачиваясь к убийце. Изабель броненосец не заметил. Черный хвост волос только мелькнул, когда любимая женщина Дуайта оказалась рядом. Ствол «шарпа» хрустнул ломающимися клыками, грохнул в пасти. Пластина на затылке брызнула крошевом, смешиваясь с багровым и липким. «Шарп» выстрелил еще раз. В сторону Дуайта.
Пуля обожгла самую макушку, мягко поцеловав кого-то за спиной. По ней же, почти проткнув кожу куртки, скрипнуло острым. Дуайт упал, переворачиваясь, выкидывая опустевший магазин и доставая второй барабан. Очередь трех выгнутых коробок, ждущих своего часа в подсумке, придет скоро. Если судить по творящемуся вокруг.
Чертова черная ллос визжала, брызгая кровью из развороченной груди. Он добил ее, уклонившись от судорог лап-копий, тянущихся к человеку на камнях. «Упокойник» зарокотал, срезав трех огочи, почти успевших на помощь упавшему. Изабель уже оказалась далеко сбоку, пригибаясь, бежала вперед. Стоило поторопиться за ней.
Хавьер, прячась за густо торчащими ледяными колоннами, старательно двигался за командором. Усатый даже издали казался целым. Плотный увалень обманывал многих своей ленивой неповоротливостью. И многие, включая визжащую толпу рядом с ним, постоянно попадались на эту уловку. Как и сейчас. «Бульдог» огрызался экономно, пуская по два-три выстрела в каждого, желающего попробовать мексиканца на вкус.
А позади, старательно уничтожая всех опоздавших, чертовым взбесившимся призраком летала Мойра. И Дуайт практически не успевал за ней взглядом.
Серпы сливались в молнию, кружились дисками циркулярной пилы. Диск касался плеча, руки, шеи, ребер, бедер, паха… Кровь, всплеск, отлетающий кусок только что яростно орущего живого существа, еще не осознающего своей смерти.
Бледное паучье тело двигалось рывками, перетекая каплей горячего олова. Лишь мелькали два раскаленных сияющих диска, хрустели в невыносимом напряжении мускулы и суставы существа, недавно разносящего пиво и виски под маской смешливой красотки. Гончая была страшна. Страшна так, что Дуайт не смог бы описать.
Мойра стала размазанной, быстрой и бледной Смертью.
А потом Дуайт увидел Марка…
«Лакрима» уже не пела свою звонкую песню. Не писала слова Истинного Завета сталью по плоти. Песня распятия, ставшего оружием, закончилась. Красиво и навсегда. Сила Алого Ворона, ледяная и беспощадная, оказалась еще и коварной.
Марк закончил со второй ллос, оставив перед собой что-то, напоминающее огромную котлету для бургера. «Лакрима», свистнув в «мельнице», оказалась прямо у него за спиной. Алый Ворон шагнула вперед, сомкнув ладони в белой короткой вспышке.
Оно напоминало дыхание. Длинное белое облачко, протянувшееся от сомкнутых рук к командору. Живое, льдистое даже в своей невесомости, опасное и жаждущее человеческого тепла.
Как Марк понял, как успел повернуть голову? И успел опустить, пересекая путь странной белоснежной смерти наконечником своего оружия? Но он успел.
Ледяная белизна коснулась металла, растеклась по серебру паутиной, рассыпалась ломаным узором. Хрустнуло, звонко запело высоким, почти человеческим плачем. И «Лакрима», копье-распятие, разлетелось на сотню осколков, вспыхнувших голубыми огоньками от холодных ведьминых огней.
Ведьма улыбнулась, на глазах окутавшись бегущими по ней прозрачными искрящимися змейками, видя, что командор не сможет дотянуться до пояса с «кольтом». Шагнула вперед, разведя пальцы, к которым потекли наливающиеся ледяным сиянием всполохи.
Только «Лакрима» била не только наконечником. Шар-противовес, скрежетнув по камню, ударил раньше. Сбоку и снизу, невозможно сильно и ловко. Под вздрогнувшую высокую грудь. Хрустя ломаемыми ребрами, круша все на своем пути.
Марк бил правой рукой, держа тяжелое древко посередине. А левая, скользнув под плащ сзади, прожурчала вытянутой цепью и заточенным маятником-полумесяцем на конце. Металл дрогнул, лязгнули звенья, цепь, раскрученная кистью, свистнула.
Сталь вошла чуть ниже проломленной груди Алого Ворона, с хрустом вошла внутрь, рассекая плоть, как нож разрезает масло.
Она даже не вскрикнула, когда удар добрался до сердца. Запрокинула голову, падая. В белое, превращающееся в алое. Снег поднялся вверх, когда тело ударилось о камни. Марк выдохнул, замирая. Пот катился по лицу командора, древко «Лакримы» похрустывало под его весом.
Изабель и Хавьер оказались рядом, подхватили под локти, потащили к желтеющей плитке пути. Мойра, бледной фурией мелькавшая сзади, не пошла. Она держала оставшихся, после смерти ведьмы идущих в бой только из ярости.
Дуайт, прикрывая Хави и Изабель, отходил перебежками, отстреливаясь редко и точно. Патроны стоило экономить. Одной мере и мачете путь к Козлоногому не проложишь.
Крик Изабель донесся через грохот выстрелов. Он успел повернуться, заметив бурые разводы кровавого узора на мертвенно-бледной коже. И даже ответил ударом на удар. Но огочи успел больше.
Дубинка гулко впилась в голову, заставив ту зазвенеть. Глаза брызнули звездопадом, а нога пошла куда-то вниз, оскальзываясь и срываясь в пустоту сбоку от мостика, пустоту, прячущуюся за остатками тумана. И пустота превратилась в непроницаемую тьму.

Antem (The Unforgieven-V) 
Когда Врата ада открывались повсюду, а гнев Господень стал осязаемым, выжигая язвы на теле земли, все будущие родные Марка жили в Городе ангелов. Вроде бы жили очень даже хорошо. До того дня, как Врата открылись в воде и огненные стрелы ракет прочертили штрихи прямо в них. Никто не ждал мести океана, но он отомстил. Практически сразу. 
Океан ударил страшно. Смывая особняки в колониальном стиле и многоквартирные жилые ульи кондоминиумов, бульвары с пальмами и картонные коробки с бездомными. Унося с собой людей, собак, редких лошадей, представительские «Роллс-Ройсы» и дряхлые «Акуро». Океан, разозлившийся на людей, явил себя во всей мощи. 
Два дедушки Марка Ковальски не ушли в глубь штата. Они остались на берегу, собирая осколки ушедшей в небытие жизни и строя новое жилье из чего придется. Чуть позже, в процессе сбора и строительства, дедушки решили облегчить себе труд. С помощью таких же, как и они сами, молодых, голодных и злых. 
Дед Ян стал гражданином в первом поколении, приехав из захолустья рядом с Вильно. Дед Боб происходил от переселенцев Великого трека. Встретились они в день Волны и дальше по жизни шли рядом, бок о бок. Родных у обоих не осталось, желание жить оказалось сильнее любого другого, а злости, хитрости и ярости с избытком хватило бы еще на десятерых. 
Эпидемии, голод, озлобленность. Человек вставал против человека, брат готовился перегрызть горло брату. Два совсем молодых парня, не входивших в состав банд чиканос, не гонявших в гангах мотоциклистов, смогли пройти через это. 
В двадцать оба стояли во главе «Бешеных псов», крохотной армии злобных парней и девчонок. Среди руин одного из величайших городов мертвой планеты, на полях, полных костей и праха, Ян и Боб строили империю. Огромную империю, безумно крохотную для павших стран. Но и для этого куска умирающих земель стоило сделать многое. 
Они проливали кровь, как воду, как проливали ее раньше, не думая, сколько угодно. Они проливали ее за чистую воду, драгоценную, как когда-то первые самородки на этой проклятой Господом Богом земле. Они щедро оросили алым землю, черную, еще готовую рожать, несмотря на пламя небесного гнева и семена дьявола, рассыпавшиеся по ней из щедро распахнувшихся Врат Ада. 
Бойня, пришедшая сразу за гневом Господним, не обошла стороной крохотную империю дедушек Марка Ковальски. Одним спокойным весенним днем, спокойным и тихим, Бойня снесла ворота patio деда Яна, где тогда жили родители будущего командора. Самого деда и большей части его отряда в patio, больше похожем на крепость, не оказалось. Дед ушел усмирять бунтующие нищие кварталы, отказавшиеся платить положенное. 
Ворота, толстые, из хорошей стали, прогнулись. Хрустнули, пуская трещину. Невозможную, нереальную, но самую настоящую. В распустившемся лепестками проеме, желтея на солнце, возник короткий и толстый рог. За воротами заревело. С барбакана ударил пулемет, запоздало, глупо и бесполезно. За стенами взревело еще раз, рог пропал, чтобы обнаружиться чуть позже. 
Барбакан застонал, сминаемый снизу. Дико закричал проспавший все возможное пулеметчик. «Браунинг», только что рокотавший и поливающий снарядами, захлебнулся и смолк. Башни по краям стены вступили в бой. 
Марк плохо помнил дальнейшее. Помнил, как отец потащил его и маму к подвалу. Но не успел. 
Рог ударил в ворота еще раз. Громкий треск, смешавшись с лязгом, перекрыл грохот пулеметов. Рог нырнул обратно, но тут же вернулся. Вместе с хозяином. Огромная туша, ничем не напоминающая мирно жующего траву белого носорога из давно погибшего зоопарка, ринулась внутрь. Изжелта-бледная, раздутая от валунов мышц, судорожно сжимающихся под шкурой. С утолщенными наплывами кожи по всей длине мощного тела. Слепое, втягивающее воздух вывернутыми ноздрями существо. Тварь, явившаяся из Преисподней. 
Отец, развернувшись, вскинул дробовик. Сидящая на спине твари крохотная женщина, одетая только в скальпы, вскинула палку-вампум. Воздух заискрился, запахло острым, по дворику, шурша и плюясь от злобы, расползлись раскаленные добела змеи. 
Защитники патио, оказавшиеся на земле, не смогли ничего. Падали, вспыхивая ярко и жарко, падали, молотя руками и ногами, с лопнувшими глазами и вывалившимися из почерневших провалов ртов языками. Электричество бушевало недолго, сделав свое дело. 
Марк, заброшенный мамой на козырек из обожженной красной черепицы, смотрел вниз. На ее белое-белое лицо, покрывшееся черными пятнами ожогов, на дымящиеся остатки волос, на уцелевшую кожу на самых кончиках пальцев. Смотрел и молчал. 
Кроху, повелительницу молний, оседлавшую страшилище, закрыли со всех сторон высокие серо-голубые твари. Гладкая кожа с ветвящимися сосудами, черные огромные глаза, предплечья, ощетинившиеся мириадами иголок. 
Марк, сидящий на ребристой крыше козырька, лег, вжимаясь в нагретую солнцем обожженную глину. 

Его первой женщиной оказалась старая портовая шлюха Мередит. Мередит Вислая Жопа. Мередит, в свои двадцать семь выглядящая на сорок с небольшим. Мередит с обильной коркой апельсина на жирных ляжках с синяками. Мередит, мать пятерых детей от неизвестных отцов. 
Марк, накачавшийся ячменного самогона с севера, плевать хотел на кислый запах и волосы, жидкие и тонкие, росшие от ее крестца вверх. Стать мужчиной хотелось сильнее. Но не получалось. Он смотрел то на сетку проступивших вен под кожей дряблых ягодиц, то на поникшего и жалкого собственного дружка. Пьяно качался, пытался залезть пальцами в щель красной вывернутой ракушки, но результата не было. 
Когда она решила… помочь, крепко схватив чуть встрепенувшегося и начавшего твердеть червяка, потянулась раззявленным ртом, Марк не выдержал. Его согнуло пополам и вывернуло наизнанку. Прямо на висевшие вниз сосками растянутые мешочки грудей. Мередит пьяно захохотала и пошла к остальным muchachos, наплевав на отсутствие одежды и издалека рассказывая о его неудаче. Он догнал ее в два прыжка. Крепко взял сзади за шею, вцепился побелевшими пальцами, ощущая стук крови в ушах, пылая лицом. Жар накатывал, становился сильнее. И сжег Мередит. Всю, до головешки. 
Когда Марк пришел в себя, мир вокруг несколько изменился. Мир оказался полон жителей портовых трущоб, оравших, спорящих и плюющих в его сторону. Сам Марк, привязанный к столбу, стоял на куче деревянных обломков старой мебели. И, как он понял сразу же, вопрос решался непростой: сжечь его сразу или все-таки позвать инквизиторов. 
На счастье Ковальски, инквизиторы появились сами. Привлеченные сообщениями патруля о беспорядках среди самой мерзкой части населения. Хотя поначалу Марк понял, что бояться чего-то больше, чем костра, он научился за несколько ударов сердца. 
Священники, в своих серых длинных плащах, в глухих полотняных масках, полностью закрывающих лица Младших братьев, плевать хотели на крики и требования. Непоколебимо и уверенно, разрезая толпу орущих знакомцев Марка, они двигались к нему. Идущий первым командор, единственный не скрывавший лица, сверкал крестами наплечников. Он даже сейчас, несмотря на страх, показался Марку Ковальски чертовски крутым muchacho, в стально-голубом плаще поверх кожаного жилета и прочих штук, испещренных узорами и начищенными металлическими вставками. 
Чертов засранец Пако, всегда косившийся на Марка, выскочил прямо на пути командора, зашепелявил, размахивал руками. Отсюда виднелась слюна, так и летевшая изо рта паршивца. Командор не обратил на него никакого внимания. Обратил один из Младших братьев, немедленно оказавшись перед крутым красавцем. Он просто снес Пако в сторону. Народ тут же заткнулся, уловив весьма красноречивые движения остальных ребят в сером, взявших наперевес толстенных «пастырей» с блоком-барабаном для зарядов. 
Командор остановился напротив Марка. Что он видел? Марк не знал. Юнец, высокий для своего возраста, тощий, но хотя бы с какими-то мускулами. Светлые волосы, не особо обычные для этого куска Города ангелов, светлые славянские глаза. Хотя, подумалось Марку, трясшемуся все сильнее, наверняка командор видит в нем очередное Зло. Невеликое, не прячущееся и жалко обмочившееся зло. 
– Закрой глаза, – голос у командора оказался спокойным и уставшим, чуть дребезжащим и старым, – закрой глаза, юноша. 
Марк закрыл. Напрягся, ожидая самого последнего в своей жизни чего-то. Чем-то оказалась ткань, накрывшая лицо и, судя по запаху, бывшая ничем другим, как мешком из-под сахара. Мешком, изрядно помеченным кошками и отдающим пылью и мышиным пометом. 
– Успокойтесь! – Голос командора изменился, прокатившись раскатом, не сулящим доброго, над толпой. – Это дело Церкви. Расходитесь, дьявольское отродье не причинит вам вреда! Расходитесь! 
Его подняло в воздух. Ручищи Младших братьев казались стальными. Марка покачивало в воздухе, он болтал ногами, пытаясь дотянуться до земли. Когда на запястьях со звонким щелчком сомкнулись браслеты, он даже удивился. Зачем? Неужели не хватит сил у вот этих самых, несущих его, как маленького ребенка? 
Браслеты из стали с покрытием из серебра. Он видел такие, когда забирали безумного шляпника О’Коннелла. Толстые, с черными внутри краями, покрытые неразборчивой вязью письма Господа, удерживающего сынов дьявольских. И вот теперь они на его, Марка Ковальски, запястьях. 
Не стоило врать себе. Тогда, в патио деда, так и не вернувшегося за внуком, сгинувшего в жаркой долине у гор, он в первый раз «полыхнул». Сжавшись в комок на козырьке, ждал своей очереди, ждал тварей, рыскающих по патио. Но когда над черепицей поднялась крохотная фигурка, украшенная отпечатком кровавой ладони, когда с мерзким шорохом качнулись скальпы… 
Огонь очищает. Огонь делает многие проблемы бывшими. Тогда Марк не думал об этом, испугавшись еще больше. Огонь заполнил все вокруг, поглотил даже его. Но когда он пришел в себя, одурев от запаха дымящейся плоти, в патио никого не оказалось. Только трупы, чадящие факелами. От крохотули с ее молниями и огромной страшной рогатой скотины остался только пепел. Вот так Марк открыл в себе многое и сразу: свое сиротство, свою силу, свою беззащитность от мира и свое пустое будущее. 
И заодно похоронил родителей не по христианским обычаям. Марку очень хотелось верить, что их души так даже быстрее оказались в Эдеме. Ну, или на тверди небесной. 
А, да… Дед Ян не вернулся. А дед Боб погиб раньше. Только Марк об этом тогда не знал. 

В фургон его передали так же по воздуху. Приподняли, ухватили и перенесли. Усадили во что-то, холодящее металлом. Тут ему притянули и ноги. Марк замер, напрягся. Пол фургона тяжело гудел, прогибаясь под поднимающимися в него Младшими братьями. Люк мягко зашипел, закрываясь. Двигателя Марк практически не услышал, так мягко тот заработал. По вибрирующему полу под босыми ступнями понял, что поехали. 
Он сидел, ничего не видя, ловил ушами любой звук, старался тихо втягивать воздух разбитым носом. И только после нескольких минут пути, когда стало ясно, что никто не убьет его прямо сейчас, подметил странности. 
Пахло маслом, железом, сухостью, его мокрыми брюками, немытыми ногами, чем угодно, но не сидящими рядом с ним Младшими братьями Новой Церкви. Они не пахли ничем. Ни запаха пота, ни запаха табака. И он не слышал их дыхания. Просто не слышал. И вот тогда ему вновь стало страшно. 
Он дрожал все время, проведенное в дороге. Младшие братья сидели молча, не перебрасываясь ни словом, не рассказав ни одной шутки, ничего. Командора Марк тоже не слышал. Фургон просто ехал, чуть трясясь. Если он все понял правильно, дорога вела в горы, в командорию Церкви. Когда Марк заснул, и заснул ли он сам по себе, он не знал. Просто провалился в сон, с головой окунувшись в спасительную темноту без страха и странных молчунов вокруг. 

– Просыпайся. 
Марк охнул, ощутив собственное тело. Холод, пробравший до самых костей, ледяная каменная плита, боль во всех суставах. Голос пришел снова. 
– Вставай. 
Марк приоткрыл один глаз. Второй заплыл полностью. Покосился на мягкий свет газолиновой лампы, ровно освещавшей его тюрьму. Лампу держал инквизитор. Без маски и не в сером. Женщина, не молодая, с волосами по плечи, в чем-то светлом и длинном. 
– Встань. 
В ее голосе прогрохотал металл. Марк шевельнулся, садясь. Одежды ему не оставили, пол казался не просто ледяным, он и был таким, покрытым в некоторых местах тонкой корочкой льда. Женщина шевельнулась. Рукав с длинными, по локоть, манжетами, дрогнул. Следом дрогнул воздух рядом с Марком. Бич, фута два с половиной, не больше, из кожи с хребта бизона, звонко хлестнул его по спине. Чавкнули кожа и мясо, боль пронзила белой вспышкой. Марк не заметил, как оказался в коридоре. Прижался к стенке из белого камня, озираясь и еще щурясь после тьмы ледяного мешка. 
Факелы светили ровно, чуть потрескивая. Деревянные, с толстой паклей, пропитанной смолой. Коридор, весь в серых прямоугольниках дверей, усеянных заклепками, уходил в темноту в обе стороны. Кроме женщины и ее бича, никого больше Марк не заметил. Дверь лязгнула, сама собой щелкнув замком. Он покосился на нее и решил не искушать судьбу. 
Марк, вымахавший до пяти футов и восьми дюймов, мог бы посмотреть на нее сильно свысока. Но почему-то понял, что, если даже смотреть в ее глаза снизу вверх, она окажется выше. 
Волосы отливали серебром седины. Таким же чистым, как острые клепки-шипы, идущие от щитка наладонника до налокотника, прикрытого рукавом. Кожаный нагрудник, высокий, полностью закрывающий горло, переливался тусклой вязью густого серебряного узора. Широкий пояс, охватывающий крепкую талию коренастой бывшей девчонки с ранчо, мерцал шишечками светлого металла от круглой большой пряжки и дальше в обе стороны. Сколько стоила эта красота, Марк не мог и представить. И что-то подсказывало, что это не от щедрости Курии церкви и святых отцов-кардиналов. 
И выпуклое металлическое забрало, блестевшее на месте глаз черными бриллиантами линз. Марк рассмотрел даже побелевшую плоть по его краям, там, где прибор вживляли. Волосы теперь казались не просто серебряными. Они были белее снега. 
– Иди вперед. 
Бич ткнул в левую сторону. Марк совершенно не удивился блеску граненого набалдашника на нем. И двинул, куда сказали. 
Коридор, отполированный тысячами ног, казался лишь немного теплее камеры. Женщину он практически не слышал. Слышал других. За многими дверями сидели постояльцы. Кто-то бубнил странную скороговорку. Кто-то выл. Кто-то упорно и равномерно бил чем-то по металлу изнутри. Может быть, копытом, или, скорее всего, головой. 
Командория Святого Арайи, он знал, что попал именно в нее. Проклятое место для бедолаг, упакованных братьями в сером. Как он сам. Из командории не возвращались. В командорию забирали только детей Дьявола, только по-настоящему вкусивших зла, плоти или колдовства. Изредка из-за ворот спускался длинный автобус и несколько бронемашин. На площади ближайшего городка, Пасадены, Аркадии или Анахайма, собирался народ. И просто смотрел на аутодафе, на наказание тех, кто преступил законы Господа и человеческие. 
Марк споткнулся, чуть не упав. Бич щелкнул, мягко чавкнуло, и по спине побежала горячая струйка. А за ней и еще несколько. В первый раз он порадовался холоду. Боль показалась не такой всеобъемлющей, как предыдущая. 
– Поверни налево! 
Холод снова пробрался глубоко-глубоко. Зубы стучали дробь, ноги слушались плохо. Уже падая, он заметил Младшего брата, степенно шедшего к нему от тяжелой двери с бойницей и стеклом поверху. Чуть позже Марк ударился лбом об камень и потерял сознание. 

– Садись. 
– А нельзя полежать? – Марк разозлился. – Все равно же теперь. 
– Сядь, юноша. 
Он открыл глаза. Странно, но заплывший пришел в себя. Как оказалось, не сам по себе. Веко пульсировало болью, пульсировала вся сторона. И стянутая кожа говорила про засохшую кровь. Так что ему помогли. И, как казалось Марку, он даже знал, кто именно. 
– Сядь. 
Голос оказался мужским. Глубоким, немолодым и сильным. Он сел, поняв, что согрелся. Хотя изо рта густо валил парок. Он посмотрел на говорившего, огляделся вокруг. 
Кто-то, трое, сидели в темноте. Силуэты, очень напоминающие командора, приехавшего за ним. Архангелы и спасители, мать их. Марк хотел сплюнуть, но слюны не оказалось. Захотелось пить. Он повернулся к немолодому и сильноголосому. 
Вздрогнул, не понимая, как такое возможно. 
Если сидящий перед ним хрен – человек, то он, Марк, краснокожий. И никак больше. 
Бледный, весь, с ног до головы, покрытый татуировкой. С разноцветными косыми глазами, в красной хламиде, одновременно похожей и на рабочий комбинезон, и на платье крупной миз. С ногтями, выпуклыми и острыми, блестящими гладкими спинками. Марк присмотрелся. 
Крест-накрест по груди странного создания шли широкие ремни с выпуклыми знаками из серебра. Большое распятие пряталось в складках красной материи. Вот оно что… дьявольское отродье, судя по всему, такой же пленник, как и он, Марк. Так и что дальше? 
Отродье Сатаны ухмыльнулось и чуть наклонило голову набок. Марк успел лишь заметить голубовато поблескивающее что-то, потянувшееся к нему. Не успел ни уклониться, ни чего-то еще… 
Боль пронзила всего. От корней волос на голове до треснувшего ногтя на большом пальце правой ноги. Марк закричал, смотря на хлещущую из него кровь, на расходящуюся в стороны плоть, рвущую кожу, сминаемую черной плесенью. На кости, проглянувшие через рвущиеся лохмотья мускулов, пожелтевшие, крошащиеся, впивающиеся светлыми осколками-занозами в пульсирующее мясо, протыкавшие еще целые склизкие черви сосудов. На вывалившиеся к его ногам клубки внутренностей, лопнувших гноем и разбросавших вокруг остатки ужина. Ужин, весело смотрящий голубым глазком, подмигивал орущему Марку. 

– Нет, вы ошиблись. – Дьявольское отродье недовольно поморщилось, сплевывая на плитку с узором и пальцем давая раскуриться изогнутой черной трубочке. По залу поплыл сладкий запах берли, смешанного с марихуаной. – Возможно, что в этом бое есть что-то, да. Но не так, как рассказали свидетели. Он слаб. 
Марк, задыхаясь, скорчился на своей лежанке. Чертов хрен, мать его, колдун траханый, что это было? Что за наваждение?! По животу, лениво и важно, набухая на неглубоких порезах, текла кровь. 
– Он просто слаб, а не слаб телом или духом, – голос, шедший от силуэтов, отдавал мудростью, прожитыми годами и скорой смертью, – попробуй еще. 
– Я попробую. – Отродье еще раз сплюнуло, провело по губам тонким темно-винным языком. – Но не более трех раз, монсеньор. Как того требует Книга. 
– Не более трех, Мордекай. 
Марк успел заметить голубоватое свечение чуть раньше, чем в прошлый раз. 
Отец, с содранным одним ударом когтистой лапы скальпом, крушил топором кости кого-то в светлом платье. В том самом светлом платье с кремовыми оборками, что было на маме. Отец крякал, раз за разом бил топором все сильнее. Марк смотрел на него из креслица, где сидел во время еды. В одной руке погремушка, в другой ложка с молочным супом. Суп, правда, расплескался. 
Отец бил, радостно и сумасшедше улыбаясь и что-то приговаривая. Хрустели, дробясь, кости, летели осколки и кровавые шматки. Марк заплакал. Отец повернулся к нему. Левый глаз довольно крутился в глазнице, правый, полностью красный, прищурился на сынишку. Когда он успел оказаться рядом, Марк не понял. Но первый удар пришелся прямо в плечо. Прежде чем пришла боль и кровь брызнула из перерубленных сосудов, Марк успел пожалеть суп, сваренный нэнни и полностью разлившийся по полу. 

Марк, скорчившись на каменном лежаке, кричал от боли, схватившись за плечо. То отдавалось глухой бьющей изнутри болью. Кожа лопнула, окрасив всю руку кармином, влажным и блестящим. 
– Кардинал, вы уверены в его надобности? – Мордекай затянулся. – Он ни на что не способен. 
– Три раза, Мордекай, – кардинал, владелец уставшего голоса, вздохнул, – не заставляй меня… 
– Ах, ваше преосвященство, что вы, что вы… – Мордекай ухмыльнулся, поворачиваясь к Марку. – Прости, юноша, ничего личного. 
Голубоватое свечение поползло к Марку. Но оно сдвинулось на ярд, не больше. Пламя полыхнуло раньше. 
Марк, шатаясь, встал с лежака. Двинулся вперед, оскальзываясь на покрытом копотью камне пола. Обугленный комок напротив шевельнулся. Красной ткань осталась только в одном крошечном месте, растворившись в коже. Марк замер, не веря глазам. 
Чернота уступала место белому. Быстрыми червяками, лоскут за лоскутом, блестя на глазах сворачивающейся сукровицей, лицо Мордекая лепилось заново. Когда он добрался до него, тот уже ухмылялся. Очень довольно. 
– Даже не знаю, малыш, – Мордекай прокашлялся и, кряхтя, сел, – радоваться мне за тебя или нет. Плюс – ты точно останешься жив, знать бы сколько, да? Минус – у тебя всего два выбора. Или в конце концов умереть, или получить вот такую красоту, как у меня. 
Крест в круге, как ни странно, все еще блестящий, чуть шевелился над растущими мускулами и кожей груди. Марк потрогал его, подышал на пальцы. Его обожгло ледяным холодом. Он пригляделся к татуировкам на руках Мордекая, внимательно вчитываясь в знакомые буквы, складывающиеся в незнакомые слова. 
– Это латынь, малыш. – Мордекай покосился на неподвижные фигуры в углу. – И она не даст твоему демону проснуться. Ну, или считай это дерьмом собачьим, но не забывай вот про эту самую блестящую штуковину в моей груди. Это твой пропуск в жизнь и прямая дорога к смерти, если что-то пойдет не так. 
– Замолчи. – Кардинал встал, двинувшись к ним. – Ты слишком много говоришь, Мордекай. 
– Умолкаю, ваше преосвященство. – Мордекай попробовал поклониться, но скривился от боли. – Могу идти? 
– Да. 
Марк покачнулся, оперся рукой о плиту. Рука скользила, не давая стоять ровно. Он поднял ее к глазам, слыша, как она с трудом отлипла от обожженного блестящего камня. Развел пальцы, посмотрел на тянущиеся между ними вязкие нити, понюхал. Пахло подгоревшим беконом. 
– Да-да, малыш. – Мордекай вновь скорчил гримасу. – Так-то я жилистый, но… но жопа жирновата. Спасибо, вытопил немного сальца. 
– Уйди, Мордекай. 
Марк посмотрел на кардинала. Невысокий, худощавый, с ежиком практически седых волос, рассеченных с правой стороны вьющейся змеей шрама. Лицо с глубокими морщинами. Молодое лицо немолодого человека с глазами глубокого старика. Кардинал Грегори Рот. Глава Церкви «медового штата», высший судья совета инквизиции. 
Мордекай отошел, но уходить не спешил. Сопровождающие кардинала командоры, тот, что забрал Марка, и его тюремщица, стояли рядом, не смотря на него. В глазах странного создания с врезанным в грудь крестом Марку почудилось сожаление и печаль. 
– Марк Ковальски. 
Кардинал коснулся его плеча тростью с тяжелым набалдашником-кристаллом. Ладонь оказалась затянутой в черную кожу перчатки. Алый рукав сполз, показался металл серебряного наручного щитка, прятавшегося под ним. 
– Марк Ковальски, – повторил он, – ты из не самой лучшей семьи. Твой дед Ян, построивший церковь для прихода святого Джейкоба, всегда боялся пламени преисподней за грехи свои. Хочешь ли ты искупить его и твои грехи, равно как и всей шайки насильников, бандитов и убийц, называвшей себя твоими родственниками? И защитить стадо Господне, как пес пастыря защищает овнов его от волков? 
Марк вздохнул. Он вновь замерз, и зубы выбивали дробь, напоминавшую «Янки-дудль». Хотел ли он жить? Да. Хотел ли он соглашаться? Нет. Но жить ему хотелось намного больше. Марк кивнул. 
– Ты хочешь спросить о чем-то? – Кардинал наклонил голову набок смешным птичьим движением. – Спрашивай. Я отвечу на три твоих любых вопроса. 
– Кто такие волки? – зубы стучали. – Койоты, понятно. А волки? 
Мордекай усмехнулся. Куда больше, думалось Марку, но ведь каждая ухмылка отличается от предыдущей. Вот эта как бы говорила: молодец, малыш, не трусь. 
– Суть то же, что и койоты. Порождение злой части мира Господня. Еще? 
– Кто такие Младшие братья? 
Кардинал прищурился. 
– Слуги Господа, посланные нам на помощь и сотворенные гениями еще до Бойни. 
– Они мертвые? 
– Они не живые в твоем понимании, Марк Ковальски. Но ты все узнаешь в свое время. Это был третий вопрос. Но я разрешаю тебе еще один. 
– Мне будет больно? 
Ответила женщина, прячущая бич в складках одежды. 
– Тебе будет очень больно. 
И не обманула. 

Марк плохо помнил дальнейшее. Повзрослев, пытался вернуться по реке памяти, используя все умения, данные учителями. Выходило плохо. Тот день из его памяти выжгло пламенем вездесущей боли. 
Блестящая сталь и плитки операционной. Медики, молча работавшие с его телом. Почему-то не действовало обезболивающее, или действовало, но слабо. Или просто боль оказалась сильнее. Ремни, притягивающие его к холодному столу, еле выдержали первый рывок. Потом подействовало успокоительное, расслабив мышцы и сделав его кричащим и грызущим ткань повязки обездвиженным деревом. 
Что-то разрезало его плоть, кромсало, растекаясь огнем. Огонь сверху, холод снизу. Боль повсюду. Острые и колкие корешки пускались в нем в пляс, проникая все глубже. Когда они добрались до сердца, Марк выл, как тот самый неведомый волк. Волк… Он видел его как наяву. Огромного койота, почему-то серебристого, с красной от крови вытянутой мордой. 
Корешки, такие же холодные, как сталь хирургического стола под ним, плотно обхватили сердце со всех сторон, сдавили. Марк плакал, в лохмотья разжевав маску. Со щелчками и еле слышимым лязгом медики вставляли и закручивали что-то на его груди. Но он знал, что именно. Он видел его на высокой, чистой до бесконечной белизны, подставке у стола. 
Серебряный круг с непонятными словами, написанными знакомыми буквами, и крестом в середине. И тонкие нити металлических струн, прячущихся за ним. Когда высокая медик с хвостом безупречно золотистых волос взяла изогнутую длинную иглу, смахивающую на иглу сапожника Герильи, Марк всхлипнул. После первых стежков он провалился в ту глубокую и теплую темноту, которой так жаждал. 

Пять лет в школе при командории Сан-Габриэль прошли медленно. Было тяжело. Было страшно. Было опасно. Марк выжил и вышел из-под ее низкого свода, смотря прямо перед собой. Боль осталась позади и ждала впереди, но пока с ним были покой и вера в Господа. И командор Марк готов был идти дорогой воина Господня до самого конца. А экзамен? Он его сдаст. Солнце, не щадящее павшую землю, отражалось на сверкающих крестах наплечников. Не украшенных вязью и словами Господа. 
Гончая сидела у низкой двери. Совсем молоденькая, лет двенадцати-тринадцати, не поймешь с первого взгляда. Тощая, смахивающая на легавых, разводимых цветными в Санта-Монике. Рыжие волосы, собранные в пучок мелких косичек, длинный нос, длинные голенастые ноги, длинные пальцы рук. 
Гончая смотрела на песок, гоняемый ветром по плитке вокруг нее. Замшевый костюм, латаный, маловатый, сам казался сшитым из песка и пыли. Ошейник никто даже не подумал заново обтянуть кожей. Даже не задирая ее голову, Марк видел кровь и широкий рубец в нескольких местах, там, где сталь прилегала особенно сильно, растирая кожу и плоть. 
На появление Марка она не среагировала, продолжая заниматься крайне важным делом: любоваться на причудливые спирали и круги, выводимые песком. Марк про себя досчитал до пяти, надеясь на милость Господню в виде терпения. 
Гончих в Церкви терпели, но не любили. Дети, задетые дьявольским семенем, крайне редко не обращались. Более того, они выживали, около недели пометавшись в горячке и бреду, и перерождались. Дети, опаленные дыханием Козлоногого, могли чуять Зло. Пусть и приобретая при этом вредные привычки. Гончих называли так не зря. 
Порой они вели себя хуже животных, поедая пищу с жадностью, отвращая от себя даже видом. Агрессия, замкнутость, нежелание жить среди людей. Век их был недолог. Чаще всего конец оказывался одинаковым для всех: помешательство, растерзанные тела людей, темный угол, куда загнали преследователи, жаждавшие мести. Разве что те, кого вовремя находили отцы-исповедники и остальные братья и сестры Марка, могли прожить свою жалкую жизнь достойнее. 
Помеченные дьяволом, они шли по одной дороге, помогая Церкви искать следы Зла. Бесправные, помыкаемые и наказываемые за непослушание и стремление к свободе. Эта Гончая оказалась такой же. 
– Пошли. – Марк ткнул ее носком сапога. – Вставай, Гончая. 
Она медленно подняла голову, уставившись на него черными индейскими глазами. Рыжее и черное. Под левым глазом начинал желтеть синяк. 
Девочка встала, заметно прихрамывая. Марк поморщился. Гончая нужна была целой и здоровой. 
– Кто тебя так? 
Она покосилась на него из-под упавших на глаза неровных грязных прядей волос. Ответила не сразу, чуть помедлив, еле слышно буркнула: 
– Споткнулась, упала, ударилась. 
Марк кивнул. Что ему оставалось? 
Трое Младших братьев ждали у конюшни. Идти предстояло в горы, такие, что, кроме киберконей, ни один транспорт не годится. 
Марк критически осмотрел навьюченное снаряжение, огляделся, ища мула для Гончей. Мула не оказалось. Младшие братья, что с них взять? Сильные, беспрекословные, бесстрашные, но совершенно не умеющие думать сами. Чудо Господне, воины для истинной Церкви, люди, восставшие из мертвых ради защиты живых и сопряженные с машинами. Они умели многое, но всегда следовали только вложенным в их головы заветам. 
– Бен, – позвал Марк и дождался, когда Младший брат подойдет. Все имена у них одинаковы и просты: Том, Бен, Гек, Джо. – Необходим мул для Гончей. 
Бен кивнул и ушел за мулом. Гончая уже снова сидела, только теперь у стены конюшни, подложив под спину старенький рюкзачок. На боковом кармане, прицепленная за металлическую скобу, висела старая пластиковая игрушка. Марк прищурился, рассматривая получше. Солнце било прямо в глаза. 
Человек, в шортах, синей майке или рубашке, белой шапке с кроличьими ушами и мечом. Почему-то он сидел на желтой собаке. Да, точно, на желтом бульдоге. Как ни странно, краски сохранились очень ярко. Марк покачал головой, удивившись. Откуда в этом создании тяга к игрушкам? 
Бен вернулся очень быстро, ведя на поводу потрепанного, с порыжевшей дырявой шкурой мула. Уже оседланного и даже имевшего пристегнутый к седлу спальный мешок. Марк постарался запомнить добрый жест Младшего брата, желая похвалить того позже за милосердие и участие к судьбе ближнего. Полумеханические бывшие люди редко нуждались в пище или воде, но доброе слово любили. 
– Трогаемся. 
Ждать чего-то дополнительного не следовало. Приказ от кардинала оказался четким и ясным. Следовало поторопиться. 

Солнце уже опускалось, когда группа Марка добралась до подножия гор Санта-Анна. Марк покачивался в седле, уже приноровившись к излишне тряскому ходу коня. Было жарко, новая солнцезащитная маска чуть натирала потную кожу. Старая пришла в негодность, и ее пришлось оставить в командории. 
Ветер поднимал пыль и песок, тучами вздымал рыжие взвеси красной местной глины. Колючие большие акации, торчавшие рощицами, прятались в алой буре. Плотный хлопковый платок, обмотанный вокруг лица, помогал. Странно, но один из наставников уверял, что акации здесь раньше не росли. Зато теперь они вовсю теснили кустарники кросса, пока не сдававшегося. 
Марк смотрел на высокие лавры, уже видневшиеся у темнеющего предгорья, и страстно мечтал оказаться под их тенью хотя бы ненадолго. Неожиданно сильная жара утомляла, заставляла тратить воду больше запланированного. Три фляги из сушеной мексиканской тыквы, притороченные к седлу, рассчитывались на три дня пути. Собственный запас в армейской, пузатой, из пластика, Марк решил не доставать даже по возвращении. 
Черная фигура Бена, идущего в дозоре, миновала лавровую рощу, обогнув ее по кривой. Марк нахмурился, не понимая действий Младшего брата. 
– Там жуки. – Гончая, трясущаяся всю дорогу за ним, решила открыть рот. – Запах гнезд очень сильный. Но они в глубине леса. 
Марк не ответил. В конце концов, на то она и Гончая. 
– Вон там есть карниз, – она показала на выступающую скалу, – там останемся на ночлег. Время мы сократили. Завтра утром смогу начать поиск. Я уже чувствую их. 
Марк кивнул. Ночь надвигалась стремительно. И если Гончая говорит про ночлег, и уверенно, то хорошо. Она на самом деле не ошиблась. 
Сухих веток Младшие братья насобирали по краям лавров. Внутрь они не заходили. Тропа, узкая, на одного коня, привела наверх, к тому самому карнизу. Марк, осматривая темнеющую на глазах долину, улыбнулся. День прошел хорошо. Даже замеченная вдали огромная воронка дьявольского семени не распустилась, уйдя за добрую сотню миль, в земли Козлоногого. 
Бен и еще один Младший брат, Сид, укладывали хворост на тропе, по которой поднялись. Бен полил сброшенные крест-накрест стволы горючим и приступил к установке зажигательных гранат и проволоки для них. 
– Здесь опасно. – Гончая, уткнувшись лицом в коленки, еле слышно стучала зубами. Холод навалился сразу, сменяя раскаленный день. Марк посмотрел на нее и накинул собственное одеяло. – Тут кроме жуков хватает всякого. 
– Сколько лет ты занимаешься этим? – неожиданно для себя спросил Марк. 
– Пять, шесть, какая разница. 
Он не стал ничего отвечать. Третий Младший брат подкинул хвороста и, подхватив «ремингтон», ушел наверх, караулить. Марк достал банку бобов с мясом, дернул шнур, дожидаясь, пока еда разогреется. Гончая жевала полоску вяленой оленины. 
Марк ел быстро, желая оставить время на отдых. Перед тем, как присесть возле костра, Гончая сказала про конечную точку. Ее они должны достигнуть завтра к полудню. 
– Ты знаешь, что там? – Она забралась в спальник, но пока возилась. – Нет? 
– Что там может быть? – Марк отпил из фляги. – Несколько домов, сколько-то голов больных нелюдей. 
– Ну да, пораженных сатанинской заразой, – она явно ворчала, – и мы же идем мстить. 
– Мы идем вершить наказание. Детей, отправленных в командорию, убили. Целых… три будущих служителя Церкви. – Марк строго посмотрел на нее. – Что мы делаем в таких случаях? 
– Находим. – Ее глаза казались еще темнее, поблескивая черными полированными драгоценностями. – Убиваем всех и оставляем напоминание. 
– Потому что только так можно навести порядок в землях, подвергшихся дьяволу, – закончил Марк и лег. – Ты не одобряешь это? 
Она промолчала. Но когда Марк практически заснул, ему послышалось тихое поскуливание из-под широкого капюшона ее мешка. 
Детей погибло трое. Их и послушника, ехавшего с ними в командорию Сан-Габриэль, убили на пустой дороге при дневном свете. Следы вели сюда. Найденный в полузасыпанной яме нечеловек говорил об этом яснее ясного. Дикие и больные, искореженные дьявольской заразой, идущей от Врат в горах, они населяли небольшие нагорья. 
Церковь сурово наказывала за смерть своих братьев. За смерть детей, должных быть обращенными к лику Господню, наказание оказывалось всегда одно: полное уничтожение. Чтобы никто и никогда не захотел повторить подобного. Хватало на пару лет, потом все равно все повторялось. Марку выпало возобновить наказание. 
Бен, вернувшийся от тропы, сел, скрипнув кожей ремней. Марк сонно посмотрел на него. Младший брат что-то вертел в руках, кажется, лист бумаги. Когда Марк все же заснул, в руках Бена ожила бумажная птица, похожая то ли на большую хищную диатриму из окрестностей Фриско, то ли на страуса из книжки про природу до Бойни. 
Утро наступило, как обычно и бывает, резко и сразу. Марк проснулся от холода. Выглянул из спального мешка, выпустив пар. За ночь камни вокруг покрылись льдинками, не спешившими таять. Небо заволокло низким серым киселем, бурлящим внутри ало-черными сполохами. Казалось, протяни руку, и окунешься в него. Но Марк уже научился понимать, когда до адского семени пара ярдов, а когда добрый десяток миль. Бен, доставший маску командора, стоял рядом. Гончую Марк нигде не заметил. 
– Где она? – Он кивнул на рюкзачок и свернутый мешок. Одеяло Марка Младший брат уже приторочил к седлу коня. 
– Ушла. – Бен замолчал. Из-за черного пластика маски невозможно было понять – думает он или просто идет сбой. – Отлить. Наверное. 
Марк кивнул. Сид варил в небольшом котле утреннюю похлебку. Третий киборг, Том, сидел там же, где и вчера, на повороте тропы. Марк надел маску, понимая, что завтрака не случится. Жаль, что Сид этого не понял. Порой Младшие братья совершали очень детские поступки. Но что сделаешь с ними, чей возраст уже больше века? И если их все меньше? 
Гончая юркнула из-за незаметной прогалины меж камней. Посмотрела на наливающиеся чернотой тучи, на Сида и Марка, надевающего дыхательную маску. Отцепила от рюкзака затертый алюминиевый котелок и навалила в него завтрака. Сид не препятствовал. Остатки они вдвоем вылили прямо в костер. Гончая забросила вещи на мула и уселась по-дамски, вооружившись ложкой. 
Проклятье, полученное в детстве, позволяло плевать на дьяволово семя. Зато и жить девчонке оставалось не более десяти-пятнадцати лет. Хотя кто сейчас рассчитывает прожить более тридцати-сорока? 
Спуск занял немного больше времени, чем они думали. Тучи разразились дождем, сбивавшим дьяволово семя. Марк смотрел на него, вспыхивающее на рукавах прорезиненного плаща и тлеющее, сгорающее, теряющее силу. Что они, люди, и даже Церковь, знают про него? Да ничего. Совершенно ничего. 
Бен дернул его за рукав, ткнул пальцем на Гончую. Марк смахнул несколько зернышек, вспыхнувших алым, со стекла маски, и оторопел. Он еще не видел Гончих в деле. Марк сглотнул. 
Девушка упала с лошади. Упала прямо на щербатые острые валуны. Разбила в кровь правую бровь, алое заливало лицо. Но Гончая плевать хотела на это. Ее интересовал только взятый след. Сосуды темнели, наливаясь черным, двигались змеями под кожей. Суставы ходили ходуном, мышцы плясали танец святого Витта, вздымая старенький костюм. 
Пена изо рта, зрачки, заполнившие радужку, и пальцы, скребущие жесткую землю, срывая ногти. Гончая преображалась на глазах, из угловатой девчонки превращаясь в гибкую и страшную напасть для всего живого вокруг. Ее ломало, превращая худенькое тело в плотно перекрученный канат из напряженных мышц и сухожилий. Скрипели сцепленные зубы, грозя выкрошиться. Младший брат Том успел раньше. На пару с Беном. 
Бен наступил тяжелой ногой, прямо огромной подошвой, на спину Гончей, одновременно выкрутив ей руки. Том мелькнул ладонями возле лица девчонки, и вместо собственных зубов она начала глодать плотную полосу кожи, затянутую на затылке узлом. Бен не отпускал, хотя Гончая рвалась изо всех сил. 
Том отошел к своему коню, снял и аккуратно поставил рядом с беснующейся Гончей окованный рундук с хитрым замком. Нажал незаметные выступы, открывая его, и достал на свет ее линзомаску, пристяжь и цепь. Толстые, пусть и вытертые, перчатки и наколенники Гончая незаметно надела сама, видно, заранее предчувствуя случившееся. 
Маска, пока скрывающая линзы под клапанами, закрыла Гончей верх лица. Та зарычала, явно не желая контакта с ней, но Том знал свое дело хорошо. Младший брат натянул концы маски, сводя вместе и застегивая первые крючки. Гончая бесновалась, но Младший брат не обращал на нее внимания. Его ловкие огромные пальцы добрались до плотных шнуров, притягивая маску под подбородком и закрепляя на затылке и шее. Гончая продолжала сопротивляться. Младший брат Бен кивнул оставшемуся из троицы, тот подошел и спокойно, не сбив шага, ударил ее ногой в живот. 
Последний виток шнуров завершил работу. Том достал из рундука длинный кабель, поблескивающий металлом наконечника-разъема. Прижал голову девчонки к ее груди и сильно, не жалея ее ни капли, воткнул в затылок. Та вскрикнула, глухо взвыв через кляп. Том закрепил кабель в сумке между ее лопатками, снова наклонился к рундуку. Из металлического футляра, блеснув на солнце, появился инъектор. Темная жидкость вошла в кровь Гончей быстро, тут же заставив темные змеи сосудов посветлеть, а мышцы расслабиться. Спустя с десяток секунд она обмякла и упала на камни животом. 
– Скоро придет в себя, командор. – Том аккуратно закрыл рундук и снова закрепил его у седла. – Сейчас пристегну цепь. Она хорошая Гончая, почуяла выродков так далеко. 
В его голосе сквозило уважение. Оно мало увязывалось с его пальцами, пристегивавшими к ошейнику цепь с кожаным тугим жгутом между звеньями. Зачем? А, понятно. Так цепь не звенела. 
– Я пойду с вами, командор. – Бен снял с седла большой чехол. Достал из него «пуританина», короткоствольный крупнокалиберный штурмовой пистолет-пулемет с дополнительным стволом под отстреливающиеся гранаты. – Том также. Потом он вернется за Сидом и транспортом. 
– Потом? 
– После того, как она выведет нас на дьявольских выродков. – Бен стукнул Гончую в бок. – Вставай, грешница. Пора зарабатывать прощение Господне. 
Гончая шевельнулась, поднесла пальцы к клапанам и открыла широкий центральный. Линза, выпуклая, блестящая, смотрелась жутко. Марк поежился. Разом худенькая девчонка превратилась в истинное исчадие дьявола. Гончая усмехнулась, добавив жути. Губы, лопнувшие по краям, и зубы в красных разводах слюны, перемешанной с кровью, тонкий и бледный до синевы подбородок с хорошо заметным синим росчерком сосуда справа. Конец пульсирующей змейки прятался в ямочке, такой беззащитной и глупой. 
– Да, нам надо идти, – голос Гончей звучал еще хуже ее внешности, – и торопиться. Их там немало. 
Марк подошел к своему коню, снимая футляр, оклеенный кожей и покрытый тонкой металлической сеткой. Пристегнул к поясу короткий барабанный дробовик, понимая, что только имеющихся револьверов в случае чего ему не хватит. Сила Господа, подаренная взамен дьявольского дара нечистого пламени, кипела внутри, согревая металл печати в груди. 
– Эй, padre? – Гончая явно усмехалась. – А вы справитесь? Я же опасаюсь за себя. 
Младший брат Бен, вооружившийся и похожий на рождественскую елку, обряженную в оружейном магазине, вздохнул. Удар в бедро показался Марку сделанным из-за необходимости, для наказания. 
– Все в руках Господа, – поморщился Марк, маска неожиданно натерла скулу, – мы лишь орудия в руках его. 
– Это верно. – Гончая выгнулась, разминаясь. Хрустнули позвонки, она потянулась совсем как кошка. – Ну, я готова, padre. А вы, мальчики? 
Младшие братья не ответили, что неудивительно. Марк перекинул ремень футляра на грудь, покрепче затянул крепления. Сила Господа в нем не бесконечна, и содержимое стоило беречь пуще Младших братьев, пусть те и необходимы Церкви. 
Они тронулись. Бен и Том, ведя на цепи Гончую, держали Марка между собой, прикрывая. Сид пока шел поодаль, осторожно ведя коней и мула по неудобной тропе. Гончая стремительно рвалась вперед. Марк, видевший раньше такое только на учениях в командории, еле удержал руку, желая перекреститься. Движения девчонки полностью отличались от виденного им ранее. 
Гончая скользила над гравием, камнями и валунами. Практически не касаясь их, опираясь сразу и на ладони, и на локти, на колени и ступни. Ловко перепрыгивала, постоянно прижимаясь и приостанавливаясь, ловя всем телом след убийц. В какой момент они все перешли на торопливый полубег, Марк не уловил. Просто и сразу: шли, и тут начали скакать, как козы, по валунам, крошащимся плитам и скользким, заодно, слава Господу, и редким проплешинам мха и лишайника. 
Спуск начался резко, обрываясь острым оскалом надоевших валунов. Сама природа карала выродков, уничтожая все живое. Марк, поминутно рассматривая небо, ждал счастливого мига, когда он сможет снять маску. Здесь, в горах, выучки не хватило. Пот катился по лицу, спине, плечам и груди. Он слышал, что бывалые рейнджеры, те самые грешные «пустынные братья», могли таскать маску часами. Но не сразу. Сейчас он завидовал им. 
И Младшим братьям, надевшим только пластиковое забрало с сеткой респиратора. Завидовал Гончей, лишь встряхивающей головой, сбрасывая с маски алую тлеющую золу дьяволова семени. 
Мелкие камешки шевелились под подошвами, норовили не просто скользнуть вниз, но утянуть с собой и шагавших в неведомое людей. Хотя из людей на деле оказался только недавно вышедший из школы командор. Марк ухватился за торчащий из валунов корень давно высохшего дерева. Корень зашипел, обернувшись гремучкой. Младший брат Бен оказался рядом, что-то свистнуло, и Марк проводил взглядом половину змеи, улетающую вниз. Бен кивнул, возвращая в ножны изогнутый тесак, и показал вперед. 
Они пришли. 

Гончая присела в тени высокого валуна. Младший брат Бен, несмотря на комплекцию, ловко спрятался в колючих кустах терновника, неожиданно густо облепившего карниз, нависший над поселением внизу. Марк сел рядом с Гончей, огляделся. 
Серое небо светлело. Тучу, полыхавшую внутри багровым, сносило в сторону невидимой отсюда пустыни. «Око серафима», закрепленное на левом предплечье, заморгало. Марк терпеливо ждал, наблюдая за набирающим обороты кругом посередине. Когда тот окрасился в небесно-голубой, командор не стал медлить. Стянул маску, щелкнул клапаном бачка, запирая воздушную смесь. Вдохнул жаркий воздух. И лишь после этого взялся за очки для наблюдений. 
Гончая косилась на него, заметно вздрагивая. Марк нацепил неудобную маску, подвигал ею взад-вперед, проверяя надежность. Погладил девчонку по руке, извиняясь. В конце концов, Гончая такая же тварь Господня, как и все. Пусть и предавшаяся когда-то злу и искушению. Кабель крутить в руках не пришлось, он прекрасно помнил, что делать дальше. Щелкнуло, и Марк увидел панораму глазами Гончей. 
Мир чуть поменялся. Он стал шире, цветистее, добавилось теней. Мир Гончей показал, насколько слаб человек. Марк вздохнул, чуть завидуя ей в очередной раз. Вздохнул еще раз, назначая себе епитимью за глупые и неуместные мысли. И положил ладонь на ее затылок, взявшись за специальную скобу. Каково это – быть глазами другого человека? 
Поселение пряталось внутри частокола. Крепкого, пусть и не особо высокого, с остро заточенными концами бревен. На вышке Марк сразу заметил часового. Выродок спал. Уже хорошо. 
Одно строение, второе, третье. Всего он насчитал с десяток низких, похожих на норы домов. Присмотрелся к жителям, стараясь не упустить ничего нужного. Мужчины… хотя как их отсюда разобрать? 
Все одинаково заросшие, какие-то худые, болезненно-бледные. Дети? Детей ни с кем не перепутаешь. Марк старался не думать о них. Пусть себе пока играют в камешки и гоняют обод от бочки по единственной улочке поселеньица. Грехи отцов падают на детей тяжким грузом. Но Господь отделит праведников от грешников. Это он знал точно. 
– Мне нужны все трое. – Марк не оборачивался, знал, Бен поймет и так. – Спустимся, когда стемнеет. 
Чуть слышно прошелестели камни, Младший брат Том отправился за Сидом. Марк откинулся спиной на раскаленный валун и прикрыл глаза. Кабель он отсоединил сразу, как только все стало ясно. 
– Сними маску. – Он покосился на Гончую. – Ну?! 
Гончая послушалась. Как же она перемазалась в пыли, теперь, на вспотевшей коже, превратившейся в грязь… Кровь, запекшуюся корочкой, Марк старался не замечать. 
Гончая старательно отводила глаза. 
– Ты пойдешь со мной. – Марк взял футляр, отщелкнул крышку с помощью ключа. – Именно ты будешь прикрывать меня. 
– Почему? – Гончая сжалась. – Это обязательно? 
– Да. Младшие братья будут мне нужны в других местах. Ты боишься? 
– Нет. – Она шмыгнула носом. – Я не хочу видеть, как… 
– Придется. – Марк достал посох и нажал на защелку. Короткий, с фут длиной, жезл мгновенно стал больше. Кристалл огня Господня Марк хранил на поясе. Достал и аккуратно начал навинчивать граненое яйцо на верхушку посоха. 
– Ты – слуга Церкви. И наш долг – выполнять все, что скажут нам отцы ее. Ты поняла? 
Она кивнула. Уткнулась лицом в колени, засопела. Марк сплюнул, разозлившись. Злиться сейчас не стоило, совсем. Но справиться оказалось тяжело. 
– А ты хотела бы по-другому? Наплевать на то зло, что они несут в земли, населенные людьми? Кто-то заставлял их убивать тех детей? Кто-то заставлял грабить на дорогах? 
– Нет. Но там дети. 
– Они вырастут и станут такими же. Если их души чисты, Господь примет их к себе. 
Она открыла рот, но не стала ничего говорить. 
Марк еще раз сплюнул. Червяк подозрения снова шевельнулся внутри. К чтению Ave придется добавить Pater Noster. Но как еще бороться с искушением? 
Темнело быстро. Когда стрелка часов приблизилась к десяти, все пятеро уже оказались внизу, спрятавшись за тем же самым терновником. Марк прищурился. Горели лишь несколько жаровен по самому частоколу. Но ничего, скоро все станет видно. Как на ладони. 
Младшие братья ушли в темноту. Младший брат Сид, самый незаметный из трех, спокойно нес на плече «гатлинг». Короб с лентой за спиной не звенел, снаряды прятались в брезентовую ленту. Запасной Сид нес в руке. Спокойно, как миз несет саквояж с вещами для поездки в соседний город. Еще по одному тащили его братья. Сюрприз от наставника Джорджа. А Марк всю дорогу гадал о больших прямоугольных узлах на боках коней. Судя по всему, станок-тренога брату Сиду был не нужен. 
А вот поклажа запасного киберконя пригодилась сразу же при спуске в долину. Младшие братья уверенно и спокойно облачились в тяжелую штурмовую бронезащиту. Глухие шишаки шлемов с забралами, кирасы жилетов с боковыми дополнительными пластинами, наплечники, длинные, до середины бедра, пластинчатые юбки, наколенники и высокие перчатки. А как еще, если основную часть работы после Марка сделают они? 
Гончая дрожала все сильнее. Марк вздохнул, положил руку ей на голову и тихо обратился к рассудку. Ее рассудку. Чуть позже она присоединилась, читая простые и доступные слова «Ясности», стиха, дарованного воинам Церкви первым кардиналом, Антонием. 
Марк дождался момента, когда девчонка успокоилась. Прислушался, стараясь уловить шаги Младших братьев. Вместо этого услышал трех козодоев, скрипевших совершенно одинаково. Младшие братья заняли свои места. А раз так, ему совершенно не пристало тянуть. 
Печать в груди потеплела, явственно говоря о рвущемся наружу огне Господнем. Марк двинулся вперед, выходя на частокол. Напротив ворот должен был встать Младший брат Сид с его мясорубкой. А ему, командору, следовало расшевелить муравейник, обрушив на него свой гнев. 
Посох, ярко сияя алым внутри яйца, завибрировал. Наставник зарядил его полностью, подарив ученику дополнительные силы для экономии его собственных. Гончая позади всхлипнула. Марк замер, дожидаясь движения с ее стороны. Но нет, девчонка замерла. Он кивнул и с силой воткнул острый конец металлического рельефного шеста в твердую землю. Пошел дымок от сгоревшей травы. На башне залопотал наконец-то проснувшийся часовой. Но единственный шанс он все же проспал. 
Марк ощутил энергию, толкавшую его ладони через кожу перчаток, вибрацию посоха, передающуюся от яйца, полного яростного пламени. И он не стал сдерживаться, выпустив его наружу. Багровеющий овал зашипел, выплевывая первого огненного змея. Росчерк оранжевого дымящегося хвоста мелькнул и пропал за частоколом. Следующий не заставил себя ждать. 
За бревнами распустились рыже-алые цветы, выпустившие обжигающую пыльцу. Пламя бушевало, шипя и еле слышно воя. Вою вторили вылетавшие из посоха новые огненные змеи. Часовой на башне, снятый выстрелом кого-то из Младших братьев и повисший на ограждении вниз головой, вспыхнул. Но кто бы обратил на это внимание, видя все растущую стену огня, вздымавшуюся над частоколом? 
Заревел «гатлинг». Да, выродки явно решили спасать свои жизни. Марк усмехнулся, чувствуя их страх и боль. Творить наказание непросто, потому командоров так мало. Желающих быть благородными паладинами мальчишек хватало. Большая их часть, проблевавшись на первом же уроке наказания и отступившись от данного слова, уходили послушниками в отдаленные обители. Он, Марк Ковальски, знал свою судьбу и был к ней готов. 
За занявшимся частоколом стояли крик и ор. Дикий, не смолкающий ни на секунду. Позади скрипела зубами Гончая. Посох вздрогнул, заметно зардевшись красным. Его время прошло, и Марк убрал руки. Свое дело орудие возмездия сделало. А у него еще оставались силы, вдосталь. Печать в груди горела, желая выпустить наружу собственный его, Марка, огонь. Посох захрустел, обращаясь в прах и осыпаясь. Металл истлел, как дерево. Граненое яйцо рассыпалось мириадами осколков. 
Он пошел вперед, не оглядываясь, слыша шаги Гончей. Слух обострился. Пылающий частокол лишь помогал зрению. Пора было заканчивать. Марк шел прямо к частоколу, зная, что пройдет. И не ошибся. 
Тот заскрипел, затрещал и рухнул, выворотив землю. Появившегося в проеме обожженного выродка Марк встретил тем, что ему и причиталось: огнем. Тот закричал, скручиваемый спиралью пламени, бросился назад, но отбежал недалеко. 
Поселение полыхало. «Гатлинг» уже замолк, выродков оказалось не так и много. Младшие братья тоже находились внутри огненного кольца, зачищая все и вся. Марк стоял посередине улочки, смотрел вокруг. Огонь пылал, отражаясь в лужах, еще не впитавшихся в землю. Пирамида из голов росла. Младшие братья, двое с карабинами, один с длинным мачете, работали споро. 
Гончая прижалась к его ноге, вздрагивая и оглядываясь. Внутри Марка, ледяная и болезненная, раскручивалась спираль пустоты. Да, он был прав в своем возмездии, да… Не убий. 
Он заметил движение среди груды, оставшейся от ветхого сарая. Присмотрелся, вздрогнув. Сколько пар детских глаз смотрели на него оттуда? Марк не знал. Поселение умирало, но теперь стало ясно, что детей Младшие братья пока не нашли. 
– Командор… – Гончая смотрела на него умоляюще. – Пожалуйста… 
– Многие ли твои сестры или братья так же милосердны? – Марк посмотрел на Младшего брата Сида, идущего в их сторону. – Ответь. 
– Нет. – Гончая вытерла слезы. – Им наплевать. Мне нет. 
Марк кивнул. Правосудие Господне должно быть твердым. Но не для детей. 
– Уходим. – Марк кивнул Младшему брату. – Пошли. 
– Мы не закончили. – Голос оказался глухим, низким. – Я знаю, где есть еще… 
Марк вздохнул. Он знал, что случится с ним, если печать поймет его обман. Вот только речь никогда не шла о неживых. А Младшие братья были именно такими. На ладонях, заведенных за спину, возникли первые огненные цветы. 
Младший брат Том тоже подошел к ним, встал, покосился на блестящие глазенки в развалинах. 
– Оставь их, брат. 
Сид покачал головой и шагнул вперед. Далеко не прошел. Том снес ему череп одним выстрелом из дробовика. 
– У него что-то не то с милосердием, командор, – пробасил Младший брат, – мы говорили. 
– Уходим. – Марк повернулся и зашагал в темноту. Но потом остановился, глядя на наконец-то вставшую на ноги Гончую. 
– Как твое имя? 
Она ответила сразу, не задумываясь. Хотя им было это запрещено. 
– Мойра. 
Марк кивнул и захрустел головешками под подошвами сапог. 

Наплечники блестели крестами. Марк смотрел на надвигающиеся стены Форт-Кросса и не жалел о выборе. 
Да, он все рассказал. Младших братьев отправили в отдаленную командорию. Ему наложили епитимью на год. Но год прошел. Ему вернули облачение, нагрудник, наплечники с его первыми и последними крестами. Чистыми, без вязи узоров. И отправили сюда, в пустыню, на самый фронтир. Но он не жалел. 
Мойра, одетая в нормальную одежду, сидела на лавке напротив. Фургон трясся, зацепленный среди доброго десятка таких же в автопоезде. Мойра грызла яблоко и крутила головой. За год, отлученная от своей службы, девчонка подросла. Обзавелась и формами, если их можно было так назвать, и татуировками. Пока еще редкими. 
– Наказание, – буркнул Марк, – сущее Господне наказание на мою голову. 
Мойра показала ему язык. 
– Я вас тоже люблю, padre. 

Pt. 11: Broken, beat &amp; scarred

Бей или трепись.
Все вместе не выйдет.
Полковник Шепард, Седьмой рейнджерский

Дуайт охнул, пощупал затылок. Кровь уже запеклась, под ее коркой и кожей мягко пружинила боль. Удар чертова огочи пришелся вроде вскользь, но… Но крепко. Если бы не разлетевшийся в щепу мостик, попавшийся сразу после падения, кто знает, чем бы закончилось. А сейчас огочи лежит чуть в стороне. Мертвый.
Осталось понять, где он сейчас и как отсюда выбираться. И куда? Хотя куда – уже ясно. Третий уровень, центр управления комплексом. Чертова пещера чертова Козлоногого, облюбовавшего огромный бункер КША. Дуайт бывал в таком, один раз… Паутина ходов, лабораторий, гаражей, казарм, всего подряд… когда-то принадлежащего людям. А сейчас здесь жили только те, что людей убивали. И это в лучшем случае. И пройти здесь предстоит в одиночестве. Хотелось бы верить, что это не насовсем.
Он прислушался.
Где-то гудели какие-то механизмы. Где-то капала вода. Где-то скрипело, мерзко, с равными промежутками. Где-то и кого-то поджаривали на сковороде. Если судить по воплям. Нормально, рядом никого не было. Пока, во всяком случае.
Дуайт отодвинулся к стене, прислонился. Камень холодил спину даже через куртку. После падения та превратилась в рванье, но хотя бы что-то.
Ремни с магазинами и прочим нужным, скорее всего, оторвались и по большей части пропали. Остался прочный кожаный ремень с тремя подсумками. «Кольт» в кобуре на бедре, на семь зарядов. Еще семь патронов нащупал в кармашках пояса. Хорошо.
Мере, дедовская палица, не убежала. Старая подруга даже не сломала ему костей, упав с высоты нескольких этажей. Еще лучше. Мере не подведет, это не револьвер.
Тесак тоже остался с ним. И не сломался, не вылетел и не согнулся. Новый добрый стальной друг.
Фляга на спине выдержала. Воды в ней где-то наполовину. Это хорошо. Что еще есть в подсумках? Не очень-то много: пять зарядов к дробовику, две светящихся палочки из запасов «Ориона», прокипяченный и завернутый в кожу бинт. И, мать их, бумажные доллары в пачке. Самое нужное и необходимое, чего уж…
Встать, Дуайт, хватит рассиживаться. Надо идти вперед и вверх. По шахте не подняться, это ясно сразу. Гладкая, как стекло, футов на пятнадцать вверх. И расходящаяся выше, чуть проглядывающая отблесками далекого света.
Так что выбор невелик. Вернее, он прост. Или остаться здесь, или идти вперед.
Вставай, рейнджер… Работа не закончена. И Дуайт встал. И пошел.

Темнота обволакивала. Скрипела тихими стонами и трещала мириадами тараканьих лапок, пищала тысячами крыс и шелестела миллионами змеиных чешуек. Лишь впереди, чуть пробиваясь, маячил тусклый огонек. Красный и моргающий.
Темнота пахла затхлостью, засохшей кровью, страданиями и зверями. Запахи били в нос, подбираясь на бесшумном сквозняке. Тление окутывало сладкой приторностью, мешало выделить опасность. Кем бы ни был Козлоногий, берлога его воняла, как и полагалось преддверию самого пекла.
Разложение и тлен, гниющая плоть и выпущенные внутренности, разлитые галлоны крови и фунты размолотых костей. Все вместе, со всех сторон и ниоткуда.
Чад плавящегося где-то рядом пластика и едко тлеющее дерево, пропитанное креозотом. Кисло-сладкая ржавчина и еле уловимая крошка бетона, смешавшаяся с пылью.
Темнота впереди пахла ими. И не только. Темнота впереди, беззвучно усмехающаяся одинокому жалкому человечку, смердела смертью. Безумно больной, дико страшной и чудовищно жестокой кончиной именно для него. Темнота обдавала страхом, шипением и трескотней гремучих змей, шелестом и скрипом когтей неясытей, влажным чмоканьем и едва уловимыми хлопками крыльев нетопырей. Темнота ждала.
Пройти хотя бы ярдов сто без шума, вот что казалось важным. Дуайт не любил оставлять за спиной врагов. Но имея на руках револьвер, дубину и тесак, много не навоюешь. Хотя, конечно, смотря у кого на руках. «Пустынные братья» не отступают. «Пустынные братья» убивают Зло. А он был рейнджером. И давно.
Шаг за шагом, вперед, стараясь не зацепиться ни за что, не споткнуться, не зашуметь. Револьвер в правой, левая на поясе, у мере. Тихо, с пятки на носок, перекатываясь и кончиком подошвы стараясь нащупать, что под ней. Дыша через раз, пропуская воздух тихо-тихо. Шаг, еще шаг, еще половина ярда пройдена.
Свет моргал все сильнее. Аварийная красная лампа крутилась, беззвучно крича о тревоге. Сколько их таких? Сколько привлечет внимание? Сколько адских гончих спущены из-за каждой? Ответ ждет впереди. Ответ, авансом оплаченный чьей-то кровью и чьей-то жизнью.
За поворот, осторожно, таясь во мраке и прищурившись. Так… пусто, коридор уперся в небольшое помещение. Какие-то сраные трубы, какое-то коммуникационное дерьмо. И тут же, рядом с ржавым, покрытым паутиной железом, уходящим в стену, наросты и бугры серо-белесого цвета. С желваками бледно-полупрозрачных нарывов, вздувающимися равномерно, чуть ли не в такт ударам его сердца.
Над проемом, подсвеченным крутящейся лампой, темнели буквы. Именно темнели, казавшись буро-коричневыми. Да так, скорее всего, и было. А уж что использовали вместо краски, представлялось четко. Сложно не понять, если там же, только чуть в стороне, вбит клинок. Именно вбит, в стену, не такую уж и хрупкую. И вбит не просто так.
Черная рукоять вошла в плоть полностью, по самую пластинку гарды. Кисть правой руки темнела пауком, сильно тронутым разложением. Если подумать и приглядеться… рассматривая татуировку распятия, то выходило, что рука принадлежала брату Истинной Церкви. Ведь Бен не врал, говоря о них, оставшихся здесь не так и давно. А буквы…
«Рок ждет каждого».
И речь точно не о гитарах и барабанах, так популярных перед Бойней. Ну, так рассказывал дед. Рок… неукротимый, неумолимый и, скорее всего, крайне злой.
Где-то здесь остались командоры, по силе равные Марку. Где-то здесь прячутся Козлоногий и его чертовы дети. Где-то здесь зарождается дьяволово семя, если сложить воедино все увиденное и услышанное. Все здесь, теперь не уйдешь и не сбежишь.
Кто-то скрежетнул чем-то впереди. Там, где чуть светлел проем. Почему кто-то? Так скребут по твердому когти. Большие, изогнутые, острые когти. Так что… вряд ли выйдет по-тихому. Остается оскалиться в усмешке и…
Скрежет удалялся. В темноте еле слышно ухнуло, зашелестело чем-то тяжелым. Хозяин когтей уходил в темноту. Черный, высокий, мощный и рогатый силуэт. С хвостом.
Выждать, убедиться, что тот ушел. Двигаться дальше. Как назло: проем только один, тот самый. Хорошо, здесь не тьма, нет. Падающего из-за спины и спереди света хватало, чтобы рассмотреть хотя бы немного.
Здесь проходы и помещения рубили в камне. Бетон и цемент использовали только по самой малой необходимости. Камень холодил, отдавал морозом, проникающим из темной глубины земли. Смешно, ведь Ад должен быть раскаленным. Говорят, что так. Но здесь царил только холод.
Шаг за шагом, вперед, туда, где запах тлена и свернувшейся крови все сильнее. «Кольт» в ладони кажется невесомым, настолько сильно накатывает всплеск адреналина. «Пустынные братья» идут до конца. Но кто сказал, что в них нет страха?
По стене, чуть светящейся от расплывшихся пятен зеленоватой плесени, извивались тонкие черные черви. Стекала полупрозрачная дурно пахнущая слизь. Цокотали острыми лапками огромные жуки, щелкая кривыми выгнутыми челюстями. Понизу, перекатываясь через сглаженные временем выбоины, влажно двигались белесые акриды. Теперь подошвы сапог хлюпали. В мерно урчащей далекими механизмами тишине звук разносился далеко.
Проход закончился. Ярко моргнул аварийный маяк, крутящийся и алеющий в давно умершем и брошенном месте. Моргнул, бросив багровый отсвет на лицо, и отразился, блеснул на хроме ствола. И на двух точках в густом мареве темноты впереди. Чуть позже пришел рыкнувший хрип дыхания. Курок не щелкал. Револьвер был взведен давно.
Они рванулись друг к другу одновременно. Тварь, смахивающая на джаггера габаритами, и пуля из ствола. Расходовать двух ее сестер не стоило. Стоило экономить и думать головой. Рассудок и интеллект куда страшнее калибра и объема обоймы или барабана. Хотя…
Руаху хотел пожрать Мауи. Руаху был велик и страшен. Мауи выпотрошил Руаху.
КАМАТЭ!
Туша пролетела мимо. Плеснула черным из наполовину развороченной шеи, не останавливаясь и ревя. Длинная толстая лапа протянулась к человечишке. Напоролась на выхваченный тесак, потеряв два пальца. Удар плечом пришелся в бок, бросил ее к оставленному за спиной проему. Тяжелое тело гулко ударилось о стену. Осталось добавить совсем немного. Взбить и тщательно перемешать. Блюдо готово.
Двумя руками ухватиться за толстую шею, дернуть на себя и, навалившись всем весом, прямо о ребро стены, с выступом треугольником. Хрустит? Хорошо, повторить, и еще раз. Джаггер, ухнув, осел, завалился. Упал вбок, размазывая серое и черное по камню, расплескав по полу.
Револьвер, валяющийся на полу, почти сам прыгнул в руку. Хотя пришлось прыгать вперед, переворачиваясь через правое плечо и поджимая ноги к груди. Огочи, странный, хрипящий красными хлопьями изо рта, выбил искры из камня, рубанув по полу выщербленным мачете. Пуля вошла в лицо, размозжив нижнюю челюсть и вырвав кусок шеи.
Подобранное мачете пришлось кстати. Огочи, скребя пальцами, вскочил странно резво, желая добраться до врага. Ржавое лезвие вошло в плоть со стороны раны, разом развалив ее еще больше. Торчащие мертвыми сучьями пальцы свистнули рядом, чуть не сцапав. Пришлось добавить еще один удар, полностью отделивший голову.
Сапоги заскользили по ставшему черным камню под ногами. Огочи скрежетал длинными желтыми ногтями, не желая умирать. Сила Козлоногого здесь, в его логове, казалась бесконечной.
Подошвы удалось очистить об остатки драных грубых бриджей индейца. Хотя бы немного. И продолжить путь. Вперед и наверх. Хотелось верить в не совсем проржавевшие и рухнувшие лестницы. Впереди явно много сюрпризов и без них. Огочи еще раз дернулся, никак не умирая. Совсем как цыпленок без головы. И только подтверждая правильную мысль.
Братья командора узнали много, но смогли передать слишком мало. Цена их неудачи оказалась чересчур большой. Особенно сейчас, когда из пяти выживших один пропал внизу. Там, где Ад жил своей собственной жизнью.
Мачете явно пригодится. Хотя выщербленная рукоять лежит в ладони неудобно. Но и тут помог бывший хозяин проржавевшей стали. Шнурок, поддерживающий бриджи на поясе, подошел хорошо. Плотно завязанный, обхватил дерево рукояти дополнительным упором для руки нового владельца.
Тишина проснулась. Тишина отдавала себя звукам. К звону капель, шелесту и шороху насекомых добавились новые. Снова скрежет острого по твердому, еле уловимое хриплое дыхание, бормотание безумца, чуть доносившееся угрожающее ворчание. Звуки шли отовсюду и ниоткуда.
Хотелось разобраться и увидеть хотя бы что-то. Но над головой смыкался низкий ребристый свод, и все. Оставалось только двигаться по темному коридору, подсвечиваемому алым светом маяков и серовато-зелеными бликами светящейся плесени. Не очень удобно. Но бывало и хуже. Хотя последнее все же вранье. Хуже пока не попадалось.
На первые пятнадцать ярдов потрачено два патрона. Осталось двенадцать. Револьвер перезаряжал спокойно, не торопясь. Звуки накатывали, но бояться не стоило. Уже не стоило. Вряд ли станет еще паршивее. Разве что по дороге наверх попадется сам Козлоногий.
А вот эта мысль оказалась ошибочной. И сильно ошибочной.
Через два поворота направо, а других не попадалось, темнота выпустила два сгустка. Прервав угрожающее ворчание. Но тишина стояла недолго. Ровно до выстрелов. И стрелял не револьвер.
Дробь высекла горсть пыли и камешков из стены, звонко ударила по ржавой стали, оттянув назад левую руку. «Винчестер» мягко щелкнул рычагом у приклада, выбросив гильзу. Второй сгусток не стрелял. Прыгнул вперед, замахиваясь чем-то коротким и толстым. Винтовка ударила второй раз, глупо и нахально, прервав полет товарища.
Сгусток оказался человеком. Белым и явно мертвым, одетым в серую униформу конфедератов. Второй выстрел вырвал его из тьмы, одновременно раскрасив серое красным. Прямо на груди, оборвав вполне успешную атаку. Почему так глупо – подсказала вспышка из ствола «кольта». Снесшая верхушку черепа стрелку. И вторая, остановившая конфедерата, плевать хотевшего на развороченную грудь. После попадания прямо в лоб тот умер.
Темнота гулко вздохнула. Но получилось успеть, ударить на опережение, пусть и чертовым ржавым мачете. Сталь, изъеденная коррозией, треснула, отломившись у самой рукояти. Но свое дело сделала. Врубилась по самую спинку в мускулистую плоть чего-то, смахивающего на опоссума и койота одновременно. Прямо по линии соединения вытянутой головы и крепкой узловатой шеи.
Добавлять выстрел в голову быстро стало привычным. Револьвер коротко взлаял, разнеся зубастой страшиле то, что надо было разнести. Хорошо, это оказался не смертоглав. С ним так просто не справишься.
Зарядить «кольт», помня о двух оставшихся на поясе патронах. Найти «винчестер», обшарить в темноте карманы и пояса обоих конфедератов. Стоило подсветить, но делать себя мишенью не нужно. Отыскалось три. В самой винтовке оставались тоже три. Роскошная ситуация, хоть завидуй самому себе. Тринадцать в винтовке и девять в револьвере. Да просто повезло, он самый настоящий нувориш, какие обретались в Республике во времена Лихорадки.
Дальше. Вперед, не теряя времени, хотя и осторожно. Будь у него с собой ручной «браунинг» с коробкой-магазином… Но это мечты. Глупые и детские. Потому как если тут и найдется ган-машинка, то стрелять будет в него. Очередями, короткими и длинными. Чертовы длинные пулеметные очереди…
Стало чуть светлее. Свет шел сверху, мягко стелясь под самым потолком. И терялся впереди, где проход снова нырял во тьму. И тьма жила злой и опасной жизнью. Где-то там, за поворотом. Служение Козлоногому не проходит даром, а живое тело, неожиданно перестающее слушаться хозяина, умирает куда быстрее. Запах и хрип больных легких выдавали опасность с головой. Умирающее тело гниет. И воняет.
Присесть, прислушаться, принюхаться. Когда бросаешь курить, возникает много полезных чувств. И обоняние – только одно из них. И уж отличить вонь сепсиса от вони немытого тела можно. И понять количество врагов.
Если есть время, конечно. Ждать его вряд ли кто-то станет. Секунды текли каплями пота со лба. Секунды хрустели пылью на зубах. Секунды дарили понимание и возможность принять решение. И даже просто привыкнуть к вновь накатившей черноте.
Помещение небольшое. Решетка?.. Решетка и дверь в ней. И… точно. Оружейная стойка под винтовки. И что-то угловатое, виднеющееся вполне четко. Наверняка стол для разборки, чистки и смазки. Бункером руководили военные КША, как же без оружия?
Темнота похрипывала и воняла дальше, за стеной, закрывающей большую часть обзора. А дверь открыта. Приглашающе, мирно и спокойно. Входи, тебе дальше, здесь безопасно. Мауи-то было хорошо. Он прозревал пространство и своим крючком мог расколотить долбаную стену в крошево. Только он не Мауи. И крючка нет.
Остается… Идти напролом. И думать.
Дверь отлетела, отброшенная пинком, хрустнула на проржавевших петлях, просев и почти упав. Темнота хрюкнула больными легкими и выплюнула огочи, тут же метнувшего топорик.
Отклониться получилось с трудом, до боли в загудевших мышцах. Но получилось. Так же, как и вскинуть «винчестер». А темнота уже выпускала кого-то еще, вскидывающего к плечу что-то огнестрельное.
Вперед, одновременно делая два дела. Оттолкнув ногой индейца, упасть, стараясь прикрыться столом. И начать стрелять.
Винтовка пружинила в плечо, била в такт выстрелам. Рычажная винтовка, конечно, вещь. Ею завоевали Запад, да… Только сейчас бы чего-то другое. Автоматическое и многозарядное… Его «упокоитель». Но что есть, того и должно хватить.
Данг! Огочи отлетел, закричал. А, значит, живой, настоящий. Хорошо. Попадание в шею, значит, не встанет. Пора заняться остальными.
Нырнуть за перевернутый оружейный стол, прикрыться толстым металлом. Дзынь-дзынь, пули простучали ритм. Стреляют? Ни хрена не индейцы. Кроме огочи, здесь никто не встречался. Огочи не воюют огнестрельным оружием.
Найденная винтовка вроде бы не сбоила. Обслуживали ее давно, но надежное оружие не подводило. Оставалось надеяться, что у пока не виденного конфедерата такое же оружие. И раз стреляет как из автоматической винтовки, то… мозги у него все же мертвые.
Один, два, три… До этого прилетели две пули, осталось… одна. Или две. Звук в тесной конуре грохотал пулеметом, кашляющего выстрела «винчестера» не признать. Четыре… Пять!
Стрелять на звук всегда плохо и неудобно. Особенно в темноте. Но ничего другого не оставалось.
Винтовка выстрелила два раза, и только на третий удалось попасть. Если судить по мягкому звуку упавшего конфедерата. До него стоило добраться и не дать тому встать. Два прыжка, взмах «винчестера», приклад вниз кузнечным молотом. Треск, влажное чавканье, когда оружие пошло вверх. Ногой ткнуть, проверить, не встанет ли? Не встанет.
Сама винтовка? Световая палочка чуть щелкнула, переламываясь. Пришлось щуриться, рассматривая подобранное оружие. Нет, к дьяволу, лучше оставить первую. Коррозия расползалась по металлу мексиканскими затейливыми узорами. Рисковать не стоит. Патроны? Есть, пять штук в широком поясе-патронташе, идущем через плечо.
Кожа, добротно выдубленная, продержалась лучше хозяина, темнеющего в зеленоватом свете темными пятнами на оставшемся куске лица. Пряжка позеленела, но застегнулась. Почему у них только надежные, но такие старые «винчестеры»? Или все эти уродливые порождения лишь отбросы, вышвырнутые Козлоногим на нижние этажи после их полной выработки? Кто же знает… пути Зла неисповедимы.
Патроны, черт, тебе везет, парень. Хватит хотя бы на нескольких противников. Если те попадутся как уже убитые. Или, мать их, скорее добитые. А это что?
Фляжка. Тонкая алюминиевая фляжка, обтянутая кожей ящера-рогача. Открутить крышку получилось не сразу, она как присохла. Запах оказался… силен. Такое самопальное пойло гнать можно только из газолина, не иначе. Куда крепче даже ржаного от Мак-Наббсов, поставляемое с Залива. А в тамошнем ржаном булькали все сорок семь оборотов, не меньше. Пригодится. Лишь бы убрать удобно, чтобы не мешалась. В накладной карман на брюках? Не то… Ладно, подойдет один из подсумков, оставшихся для магазинов. На поясе. Не мешает? Ничего не сломает? Нет, не сломает. Вперед, рейнджер, засиделся.
Нырнуть в темноту, дождавшись, когда собственное дыхание даст услышать тишину. Вдохнуть резкий ледяной воздух, прогнать и выловить в нем хотя бы что-то враждебное. Не найти и решиться. Новый первый шаг всегда сложен. Даже если сделал уже несколько только что и почти привык.
Лестница. Черт, это же хренова лестница, ведущая наверх. Железные ступеньки с облезшей и повисшей краской, тонкие перила, зовущие взяться за них, чтобы сделать первый шаг на пути к свободе. Или к смерти, тут уж как выйдет.
Металл не должен хрустеть. Этот хрустел. То ли от дряхлости, то ли от тонкого льда на нем. Держать одной рукой винтовку, а второй вцепиться в поручни легко. Когда не ждешь, что тебя хотят прикончить. Или сожрать. А здесь одно никак не противоречило другому.
Наверху кто-то был. Прямо у стены темнел сидящий силуэт. Не двигающийся. Подсветить, присмотреться… Ясно.
Мумии не могут пахнуть, особенно в холоде. Умерший высох незадолго до появления здесь нормального живого рейнджера. Вот и еще один брат Новой Церкви. Интересно, обидится ли Господь, если снять с него наплечники и нагрудник? Если обидится Марк… так это будет здорово. Ведь обижаются только живые люди.
Не то чтобы неожиданно получилось уверовать в истинного Бога. Нет. Материал на кажущуюся несерьезной защиту шел хороший. Вряд ли у кого-то из Седьмого рейнджерского нашлось бы что-то похожее. Как-то довелось увидеть рикошет от наплечника Марка. А стрелял не кто-то там, а Пес Мак-Гратт. А он стрелять умел. И целился как раз в виднеющееся плечо командора. Из «шарпа». Вот только пуля не взяла наплечник. И вряд ли из-за святой силы распятия, намертво впаянного в металл.
Лишь бы ремни оставались целыми. Почему их не сняли раньше? Не стоило забивать голову. Спасибо за подарок. А ремни оказались не из кожи. Текстиль и синтетика, сталь с хромированием, целые и невредимые. Лишь жесткие от холода, твердые, почти как дерево. Спасибо еще раз, воин Церкви. Ты, возможно, спас чертова язычника.
Сюрприз Козлоногому и его деткам. Добраться до человечка стало чуть сложнее. Это хорошо. И вперед, раз дорога стала чуть короче, а цель – ближе.
Замереть… Треск впереди странный. Где-то такой слышал не так давно… В Вегасе, в холле гостиницы. Хозяйка не экономила на освещении, даже длинные лампы дневного света были. Вот они так и трещали, помаргивая. Почему здесь?
Коридор уходил вдаль длинной сероватой кишкой. В конце, в такт треску, уже начали помаргивать бледные блики. Стены выровнялись, камень уступил место целым бетонным плитам. Потеки непонятного дерьма пропали, оставив только едкий запах. Насекомых не убавилось, даже наоборот.
«Винчестер» смотрел вперед, чуть вздрагивая в ритме шага. Торопиться не стоило, закрытые помещения суеты не терпят. Каждый поворот может скрывать что угодно. От «гатлинга» на станке до подарка в виде командора. Хотя в командора верилось слабо.
Подошва чем-то хрустнула. Не чем-то… А щепками, лежащими чересчур ровно. Пришлось замереть, когда дальше звякнуло. Еще одна драгоценная световая палочка пошла в ход. Черт… да здесь точно располагался склад.
Доски от ящиков. Стандартных армейских темно-зеленых ящиков с крепкими петлями и замками. Размолотые в труху, хрустящие под ногами, они усеивали бетон плотным слоем. Тут и там, повсюду. Как хороший бык потоптался или джаггер. Да и какая разница, если уж разбираться? Все равно идти вперед и не сворачивать. Тем более что сворачивать пока некуда.
Треснуло чуть сильнее. Блики впереди заморгали, зашипело злой кошкой или подгорающим беконом. Запахло плавящейся проводкой, как пару раз случалось в броневике. Еле заметно сыпануло россыпью искр. Не хватало еще продираться через огонь, если вдруг вспыхнет. Зато получится согреться.
Холод не отступал. Пронизывающий и не дающий долго стоять на месте, почему-то разрешивший не замерзать текущей по стенам дряни. Выбивающий наружу парок и заставляющий поджимать замерзшие пальцы на ногах.
Из-за поворота, становящегося все ближе, доносился только треск. И запах сгоревших проводов. И больше ничего.
Идти пришлось медленнее и аккуратнее. Вроде бы вышло не домалывать остатки досок и не звенеть металлом. Так даже хуже. Напряжение накатывало не хуже холода. Злость и желание пробраться к Изабель, оставшейся наверху без него. Хотя, судя по всему, за нее переживать надо куда меньше. Но терять ее, только-только получив у судьбы назад, он не желал. Именно не желал. Изабель стоит всего ада, что надо пройти. Еще как стоит.
Трещавших и плюющихся искрами длинных тусклых ламп хватило на чуть-чуть. Но рассмотреть достаточно длинный прямой тоннель получилось. Ящиков оказалось много. Прямо идеальная позиция для стрельбы, если есть по кому стрелять. Что в них, интересно?
Рассмотреть не вышло. Все же Козлоногий отправлял вниз не только совсем бесполезных уродов и уродцев.
В лицо брызнуло острыми мелкими щепками. Пуля из чего-то куда серьезнее «винчестера» разнесла патронный ящик. Резануло по подбородку, обжигая и пуская кровь. Но не убивая и не раня серьезно. Пригнуться? Нет, не поможет. Только стрелять в ответ и пытаться понять – сколько?
Стрелять в моргающем мертвенно-бледном освещении – та еще дерьмовая затея. И повезет, если случится лишь один стрелок с той стороны. Но выбора не оставалось. У того, ждавшего впереди, ствол круче. И настолько, что очень хочется получить его для себя.
Рычаг «винчестера» щелкнул почти одновременно с грохотом выстрела. Сейчас важна скорость двух первых. Надавить на нервы, пройти три-четыре ярда вперед, увидеть и попасть с третьего. А раз так… то рычаг должен просто летать. Вперед-назад, вперед-назад, сразу после грохота сгорающего пороха.
Блики прыгали по стенам и потолку. Вспышка, и рядом с ухом взвизгнула острая стальная оса. Чуть не ужалила, но пока только взвизгнула. Обожгла раскаленным от скорости воздухом, но пожалела.
«Винчестер» ответил стремительно, нашарив ссутуленный силуэт у стены. Первый свинцовый поцелуй пришелся в плечо, второй в грудь. Стрелок глухо вскрикнул, падая.
Не позволить встать! Не дать поднять оружие! Не жалеть патронов и не думать о грохоте перестрелки! К нему, в несколько прыжков, на ходу перезаряжая и помня про оставшиеся два заряда. В упор, в бледное пятно лица, чтобы наверняка…
Встать на колено, прикрываясь еле держащейся пирамидой ящиков, не спасших стрелка. Взять в прицел проем впереди, понимая, что патрон один. Ждать… ждать… слушать, отсекая все лишнее.
Треск ламп. Шорох сотен лапок тараканов и прочей ползучей дряни. Капающая позади вода. Шелестящая страница желтой старой газеты сбоку. И все. Пока это все.
Перезарядить и перекинуть ремень винтовки через грудь, повесив на правый бок. Если что – успеет, уверен. Что тут у нас?
Улыбка наверняка напоминала перекошенную гримасу, появляющуюся только после настоящего отчаяния. «Ли-вольверин», полуавтоматический многозарядный карабин. И два заряженных магазина к нему, оттягивающих брезентовый подсумок на поясе стрелка. И вяленая говядина в полосках. Говядина, а не что-то другое. Ее вкус знает каждый «пустынный брат», сожравший таких полосок больше, чем цыплята полковника Сандерса на его фермах склевывают кукурузы или маиса.
Жевал, пытаясь запихнуть магазины в собственные подсумки. Получилось, хотя один явно желал треснуть, порвавшись. Есть хотелось очень сильно. Пару раз даже прикусил собственную щеку, не совладав с урчащим желудком, подстегивающим и заставляющим торопиться.
Пальцы, шарящие под плотным кожаным жилетом покойного, наткнулись на странную железку на груди. Потянули на свет, не желая верить тому, что уже стало понятно. Такая форма креста была только у одной банды Мохаве. И верить все же не хотелось. Несмотря на ночную погоню. Вдруг тогда «храмовники» гнались за добычей… да, была такая мысль. Но крест…
Чертовы ублюдки продались Козлоногому. Плюнули на людей и работали на него. Почему нет никаких следов семени дьявола? Почему? Да потому что люди – продажные твари. И дрожать за свою шкуру куда удобнее, чем воевать за чужие жизни. Даже если на самом деле воевать и умирать все равно придется. Но так даже лучше. Ренегатов не пожалеешь. Это хорошо.
Ренегатам, чем бы они ни прикрывались, одно: пулю в лоб.
Поворот впереди не порадовал. Хотелось верить в окончание чертовых странностей, увиденных внизу. Но здесь их оказалось только больше.
Камень вновь заполнил все пространство. Вырубленные в скале ходы шли в три стороны, заметно поднимаясь наверх. Но холодная серость виднелась лишь у самого входа. Дальше, от пола, казавшегося идеально ровным в прошлом, и до округлого свода, поднималось что-то странное.
Наплывы чуть пульсирующей красноватой массы светились алым через разбегающуюся паутину, напоминающую качающие кровь сосуды. Поверх, распускаясь черными кляксами, изредка сплетающимися в страшноватые живые узоры, темнели шевелящиеся наросты. Под ногами, отдаваясь дрожью в теле, пружинило плотное и темное, сочащееся блестящей слизью. Подошвы скользили по ребристой поверхности, заметно подающейся под весом человека.
Снова окруживший багровый свет не напряг. Даже наоборот. Равные промежутки чередовались с тенями. Такими, что легко скроют. Ад на земле уже не казался таким уж страшным. Дорога до него оказалась сложнее и ужаснее. Пока, во всяком случае.
«Ли» приятно тянул плечо вниз. Тяжелая, надежная многозарядная машинка. Хороший калибр, то самое, если хочешь остановить парочку не совсем обычных существ.
Привыкнуть к постоянной пульсации под ногами не получалось. Чавкала та самая дрянь, воняющая совершенно неожиданно. Липкая жижа пахла арахисовым маслом. Натуральным арахисовым маслом, разве что чуть прогорклым.
Откуда-то донесся человеческий голос. Злой, раздраженный. А позади, совершенно не скрываясь, послышались шаркающие заплетающиеся шаги. И прерывистое, со свистом, дыхание.
Тень, густая и глубокая, спрятала. «Ли» нацелился на проем, оставшийся за спиной. Стрелять не хотелось, но вряд ли удастся обмануть и подпустить преследователя на удар клинком. Заметит, не пройдет мимо.
Темная покачивающаяся фигура появилась сразу. Захотелось выругаться. Потому как огочи должен был умереть. Но он жил, пусть и жизнью посмертие не назовешь. Козлоногий выжимал свои игрушки полностью, не давая упокоиться даже уничтоженным. Чертовы дураки, поверившие в него… такого ли они ждали?
Огочи шагнул внутрь пульсирующего тоннеля. Мускулистая мембрана, затянувшая пол коридора, заметно дрогнула. Алые ломаные линии, отсвечивающие внутрь, резко побежали к мертвецу, шагающему сломанным механизмом.
Черная плесень, раскинувшая паутину по бугрящимся стенкам, вскипела наплывами. Огочи, идущий точно к своей цели, неожиданно замер, попятился и… и не успел.
Чернота, растекшаяся сбоку от него, наливалась пузырями нарывов. И мертвый индеец-мутант их боялся. Хотел уйти назад, скрыться в темноте коридора. Не вышло.
Липкие и тонкие, прочные даже на вид, блестящие канаты выстрелили из стены-кишки. Обхватили бледное качающееся существо, успевшее только издать странный испуганный звук. Паутина, отсвечивающая алыми переливами от мигающей сетки светящихся сосудов, оплела его наполовину. И потащила прямо в стену, раскрывшую влажно-скользкую зубастую щель.
Дальше смотреть было бы глупо. И опасно. Если бы не одно «но»: черная плесень плевать хотела на человека, бродящего внутри мускулистой алой кишки. Но ответила на вторжение восставшего мертвеца.
Впереди треснуло. Ствол «Ли» развернулся, следуя приказу. В просвете мелькнула знакомая фигура. Чертовы храмовники и их плащи – как блинчики и патока. Созданы друг для друга. И так же узнаваемы, легко и быстро.
Замереть в тени, замереть и ждать. Храмовник, прижав к плечу что-то длинное и мощное, смотрит в проход-кишку. Замерев и точно так же пытаясь разглядеть хотя бы что-то. Кишка позади судорожно двигается, наверняка втягивая для каких-то надобностей неудачливого даже после смерти огочи.
Храмовник совершает ошибку, опустив ствол. А тот неплох, трехствольная самоделка «бюксфлинт». Два гладких и один нарезной ствол. Чуть раньше за такую штуку можно было бы побороться. Сейчас, хотя оружия много не бывает, не стоит. Тяжело и неудобно, слишком длинные стволы, слишком массивное ложе с прикладом. Зато стоит побороться за свою жизнь.
У его мере есть один плюс. Ее можно метать, если знаешь как. Дед, прежде чем уйти в край облаков, научил сполна. Резная рукоять, удобно устроившись в ладони, почти толкалась, желая добраться до новой крови. Ее жажду, уж это точно, нужно утолить. И как можно быстрее.
Бросок вышел хлестким и точным. Железное дерево, выточенное много лет назад, врубилось в горло, ломая трахею и кадык. Храмовник упал назад, вскинув руки. Оставалось только успеть к нему, не дать товарищам оказаться быстрее.
Горячая плотная мембрана под ногами пружинила, чуть подкидывая. Запах арахисового масла стал еще сильнее, не давая разобраться, что впереди. Вернее, кто.
Успеть получилось, никто не появился и не атаковал. Хотя лучше бы напали. Храмовники. Ведь с ними справиться явно проще. А не с тем, кто ждал в большом зале, смахивающем на ангар для транспорта.
Смертоглава во владеньях Козлоногого не случилось. Случилась странная тварь, больше всего смахивающая на ящера-рогача, неожиданно решившего ходить на задних лапах чаще, чем на четырех, как и положено земноводному. Или амфибии?
Длинное, с мощными мускулами темное тело хищника покрыто крупной чешуей и чем-то еще, матово-черным и округлым. Оставшиеся рога на голове и ряд по самому хребту. Острые когти эбенового цвета. Злобные узкие глаза и отвратительный нрав. Не говоря про жестокость и куда как больший, чем у рогача, интеллект.
Второй храмовник лежал на полу у вентиляционной решетки, выбитой, видимо, этой самой тварью. Пока еще живой, но, скорее всего, ненадолго. Слишком странно раскиданы ноги, такого не бывает, если целы не только кости, но и остальное. Да и кровь, вон она, широким мазком тянется за ним, все же пытающимся отсрочить свою гибель.
Мозг храмовника уже все понял. Светлый плащ разодран ударом непонятной сволочи, вспорот бок, черные форменные брюки набухли от нескольких открытых переломов… Смерти осталось лишь сделать пару последних ударов. Серой чешуйчатой смерти. Вот только тело не хочет смириться. Тело двигает локтями и извивается, как червяк, пытаясь отдалиться.
Добить его? Можно, но… тварь явно не видит еще одного человека. И как же этим не воспользоваться, когда морда, вытянутая и слишком плоская для рогача, смахивающая на аллигатора морда тянется к храмовнику? И с одной стороны так соблазнительно открыта для стрельбы…
Выстрел! «Ли» бьет точно, попав в бок твари. Туда, где должно быть сердце. Только Козлоногий ее знает, что там у твари внутри. Потому что та даже не спотыкается, делая длинный и кажущийся отчего-то смешным шаг. Тварь, казавшаяся такой уязвимой.
Она рычит, разворачиваясь на месте, злая, ревущая, жаждущая его крови. Свет отражается на острых выступах на голове, перекатывается по защитным пластинам шеи, плеч и груди. На бока пластин не хватило, ему все-таки повезло. Пару секунд назад он думал по-другому. Но сейчас… сейчас появляется наконец-то кровь.
Кровь хлещет в стороны, закипая и заставляя испуганно вопить переломанного храмовника, отползающего в сторону. Когда черная парящая жидкость попадает на выкрученные под немыслимым углом колени, ренегат захлебывается воплем боли, но не может ничего поделать. Плоть слезает фунтами, как хорошая ветчина-хэм под ножом мясника.
Кровь не останавливается, тварь ревет. Но этот чертов нескончаемый поток ее не останавливает. То ли у нее внутри целый хренов завод по восстановлению черной густой жидкости, то ли плевать ей на нее. А карабин, совершенно некстати и неожиданно, не стреляет. Затвор, не дойдя до конца после последнего выстрела, замирает. И тварь, если всмотреться в ее кошачье-желтые глаза, понимает дальнейшее не хуже своей новой жертвы. И продолжает чуть не брошенное из-за попадания дело.
Цепляет голосящего храмовника задней лапой, сжимает когти, втыкая ему в хребет. Крик прерывается бульканьем, но тварь не торопится. Подтягивает человека к себе, стараясь причинить больше и больше мучений. Расправляет когти передней правой, нагибаясь и шипя прямо в лицо бородатого. Переворачивает на живот и бьет, сильно и страшно, разом затыкая новый вопль. Хрустит выдираемым позвоночником.
Тупая все же скотина. Да, закрыт проход дальше. Да, она опасная и даже страшная. Только глупая, что бы ни показалось сначала. Не дерьмовый демон из Преисподней, а просто… результат эксперимента. Дьявольского по замыслу, но человеческого. В плече твари еле заметно поблескивает пластина. Обычная пластина из пластика. С номером. Вот такие дела.
Тварь щелкнула челюстями. Задрожала, покрывшись мелкой рябью… и вдруг рванулась вперед. К свежей человеческой плоти. Так быстро, что жертву спасла лишь натекшая кровь на полу, куда и наступила задняя левая лапа.
Такую скорость учесть не получилось бы при любом раскладе. Не предусмотришь, если не знаешь. И тот самый «бюксфлинт», лежащий у первого убитого, так и не нашел нового хозяина. Хорошо, успел подобрать мере и закрепить на поясе.
Через левое плечо – перекатиться в сторону. Лапа бьет туда, где только что стоял. Хрустит чертова трехстволка, разлетается в стороны бетонная крошка пола, освобожденного от красноватой мускулистой мембраны.
«Ли» назад, за спину, потом разбираться, что и к чему. Передняя лапа существа, умеющего разворачиваться совершенно безумно, чуть не цепляет. Изогнутые когти, иссиня-черные, с бликами от потолочных фонарей, рассекли густой спертый воздух почти у самой груди. Чиркнули по нагруднику, не повредив, лишь высекли искры. Но… сделали свое дело… срезав ремень «винчестера».
Исправить тварь ничего не дала. Вмяла винтовку в пол, хрустнув металлом и разнося в щепки и крошево ложе. Ствол скрипнул, выгибаясь посередке и уставившись вверх. Тварь рыкнула, оскалившись в смрадной ухмылке. И в ее глазах снова мелькнул ум. Не человеческий, злобный, но совершенно не животный.
«Кольт» подарил немного времени, взорвав на лапе, закрывшей морду, три кратера, брызнувших черной дымящейся кровью. Тварь скакнула назад, недовольно рявкнув и не убирая корявую, вздувшуюся мускулами лапу. Перекатился низкий щелкающий смешок. Да-да, она все понимала.
Кишка-проход за спиной, разбуженная воскресшим огочи, исходила темными блестящими волнами, пересеченными алыми росчерками. Черная плесень-паутина выстреливала в стороны щупальца, намертво прилипая к стенкам и закрывая проход. А соваться между ними сейчас не заставит даже тварь, явно смеющаяся над человеком.
Выход один. Прямо за спиной этой странной сволочной дряни, что уже почти полностью затянула дырки на лапе и на боку. Бугры наплывов, смахивающих на запеченный сыр, заставили успокоиться кровь-смолу, застывшую на плитках пола еще теплыми кляксами. Много клякс, ощутимо пахнущих едко и знакомо.
Брызнуло искрами с оборванных проводов. Пучок чиркнул по самому краешку одной из клякс, расплывшейся поодаль от сестер. Та вспыхнула, занявшись и прогорев за пару мгновений. Тварь этого не заметила. И хорошо. Теперь все решит удача. Иногда эта чертова вертихвостка нужна даже рейнджерам.
Фляжку с атомным пойлом пальцы нащупали сразу же. Тварь рыкнула, не понимая, почему человек вдруг метнулся к первому из убитых храмовников. «Кольт» рявкнул, попав в живот. Тварь взвыла, напрягая мускулы задних лап и готовясь к тому самому скоростному рывку. Проняли пули, достали… Перезарядить револьвер не даст. Разобраться с карабином – тоже. И вряд ли не знает, сколько патронов осталось в барабане. Считать, судя по всему, умеет.
Кусок плаща храмовника оторвался с треском, заставившим тварь, пока еще медленную, глянуть черным глазом через растопыренные пальцы. Регенерация, вот что это… Как у некоторых зверей пустыни. И когда та закончится, сволочь сможет рвануться вперед. Пока ситуация патовая. Стрелять оставшимися патронами – верная смерть. И тварь это понимает.
Ткань, прижатую сапогом, скрутить, как только можно, одной рукой в жгут. Револьвер чуть потрясывает, сказывается усталость. Полить пойлом из фляжки, вылить почти все, и… где она? Наследство друга, серебряная зажигалка Морриса, оказавшаяся у Мойры. Чиркнуть колесиком, поджигая получившийся факел.
Тварь взревела, понимая, что не успевает. Факел мелькнул, полетел в ее сторону, прямо к черным лужам на полу. Лапища развернулась, легко отбивая пылающую ткань. Морда твари отвернулась к ней, потеряв из виду человека. А это совсем хорошо!
Первой, крутясь и поблескивая алыми отражающимися бликами, полетела фляжка. «Кольт» грохнул как раз над дальней от твари границей клякс. Пробил ее, разворотив бока и щедро разлив оставшийся спирт. Следом, сверкнув светлым боком и негаснущим фитилем, взлетела и упала зажигалка. Серебро, как ни крути, лучшее средство против детей Козлоногого. Даже если не вводить его внутривенно или не шинковать им плоть пулями из него.
Тварь почти успела. Развернулась точно в момент приземления зажигалки. Но именно почти. Черные кляксы, политые газолином, пыхнули голубоватым огоньком, шустро пробежавшим по каждой. Два выстрела «кольта» слились в один. Дах-дах! Глаза твари лопнули, брызнув смолой, заменявшей ей кровь. И щедро пролитые ручейки попали на занявшееся пламя, тут же лихо побежавшее по ним вверх.
Огонь вскочил по остаткам потеков, виднеющихся на боках ревущего монстра. Весело и задорно пробежал по ним, проникая внутрь, пожирая сросшуюся бугристую плоть. Тварь взревела.
А что ей еще оставалось?
Окутанная рыжим трещащим облаком, она металась, разгораясь изнутри. Крушила и ломала попадающее под лапы, пыталась найти человека, спалившего ее. Но не вышло.
Умирающая, плюющая через тлеющее горло почти углями, кашляя огненными язычками через ноздри, она упала ближе к дальней стене. Гулко взвыла, переходя на тонкий плач. И осталась лежать догорающей фурой с пробитыми покрышками и прицепом, все больше становящимся похожим на скелет сожженного корабля, страшно темнеющего остатками ребер-шпангоутов.
Неудержимо потянуло сесть, выдохнуть и выругаться. Но это слабость, сидеть нельзя. Выругаться – сколько угодно. Пора привести в порядок амуницию и пересчитать чертовы патроны. И оружие.
«Ли» долго не хотел выплевывать застрявший патрон. Но получилось, хотя и с трудом. Вскрыть крышку и осмотреть, что еще сделаешь здесь? Как-то вычистить куском все того же плаща. Порыться на поясе погибшего и найти масленку. Хотя бы мозги свои они не продали и старательно ухаживали за оружием. Смазать, закрыть карабин, взад-вперед затвор. Ходит, выщелкивает патроны. Нажать на спуск, довольно ощутив толчки от двух выстрелов. Хорошо. Что там с патронами к нарезному стволу бедного «бюксфлинта»?
Повезло. Хватит заполнить магазин к «ли». Хотя бы что-то. А что там было у второго? Если тварь, конечно, не растоптала сталь как буррито.
Осталось только усмехнуться выкрутасам ветреной фортуны. Подкинуть вместо «винчестера» или трехствольного монстра такое… Но что остается? Обрезанное вертикальное ружье, редкий для Запада экземпляр. Европейское, судя по всему. Подходят патроны? Хорошо, хоть подходят. Зато есть вполне удобный чехол-кобура. Можно повесить куда угодно, если правильно расположить ремни. Удобнее всего оказалось убрать за спину, пониже. Рукоятка ложилась в ладонь удобно, тут же выскакивая, когда требуется.
Дико захотелось пить. От воды, остывшей в холоде нижних этажей, ломило зубы. Приходилось глотать по чуть-чуть, едва смазывая пересохшее горло. Так, пора двигаться. Что тут с выходом? Чертов сукин сын… это же лифт. Настоящий лифт, как виденный пару раз в Вегасе. И все? И все. Стальная коробка с треснувшими пластиковыми панелями внутри. И с открытыми дверями. Заходите, мистер рейнджер. Следующий этаж – ваш. Осталось только зайти и нажать на кнопку. Единственную светящуюся в темноте.
Двери лязгнули, закрываясь. И из-под потолка неожиданно заиграла музыка. Он ее знал. Чертов «Велкро Флай».

Pt. 12: Welcome Home (Sanitarium)

Смерть – это только начало.
Надпись у въезда на шоссе 66

Марк уперся руками в каменную стену. Длинная кишка тянулась внутрь горы, потрескивая голубоватыми факелами. Позади, грохоча камнями, падал мосток. У Хавьера с собой оказалось несколько серьезных рубчатых яиц. Ими его и подорвал, отрываясь от детей Козлоногого.
Изабель, считая оставшиеся патроны, смотрела в каменный вытянутый мешок впереди. Коридор, тянущийся длинным изгибом, терялся за поворотом. Несло чем-то неприятным, острым и едким. Пальцы Изабель тряслись, она тихо ругалась, наполняя барабаны. Хавьер, стоя рядом, только сопел.
Марк, отпустив камень, выпрямился. Оглянулся на оставшихся с ним.
– Он выживет.
Изабель всхлипнула. Мотнула головой, закрыв лицо волосами.
– Выживет, Изабель. Вернется к тебе. Этот дикарь живучее любого из живущих здесь. Я верю в это.
Плечи женщины дрогнули, поднялись, еле заметно трясясь. Изабель молчала.
– Надо идти дальше. – Командор поправил пояс, проверяя амуницию. – Вы со мной?
Хавьер не ответил, смотря на опущенную голову Изабель. Подошел, положил широкую ладонь на голову, накрывая самую макушку. Та всхлипнула, еле удерживая в руке «шарп».
– Мне очень нужна ваша помощь… – Марк сжал губы, глядя на них обоих. – Пожалуйста, прошу вас.
Сомнения гложут душу изнутри крепче клыков зверя. Прогрызают дыру в самом твердом человеке, пробуют на вкус душу. Отравляют помыслы, запуская внутрь чернильно-черные щупальца неуверенности. Заставляют искать простые легкие пути, без самопожертвований. Кому, как не священнику, понимать это?
Изабель подняла голову. Единственный карий бриллиант, еще поблескивая алмазной крошкой слез на ресницах, смотрел твердо. Глубоко, сильно, убийственно.
– Не думайте про нас плохо, командор. – Изабель дернула щекой, сдунула прилипшую прядь. – Мы не так слабы, как хотелось бы врагам. Ни я, ни Хави. Да, amigo?
Хавьер кивнул. Провел по усам, невзначай потер правый глаз, заметно поблескивающий.
– Мы с тобой, padre. У меня свой счет к сукину сыну.
Сомнения могут глодать человека долго. И даже, повредив каменную твердость упорства и веры, доберутся до мягкой вкусной души. Только та в один миг обернется сталью и пламенем. Если хозяин ее настоящий человек, а не просто ходит на двух ногах.
– Тогда пойдемте. – Марк скрипнул зубами, морщась от боли.
Что-то не то творилось с командором. Белый как мел, лоб в испарине. Марк даже дышал не как обычно, ровно и редко. Изабель вопросительно уставилась на него, но тот лишь мотнул головой.
И двинулся вперед первым. Прямо к мерцающему голубому свету и темному провалу, играющему еле заметными изумрудными бликами.

Ломаные синие линии по стенам. Зелень и серость лишайника и мха. Прель опадающих и гниющих плющей с вьюнками. Стылый запах незасыхающей крови в лабиринте, выдолбленном в полу. Звон капель, падающих с каменного неба над головой. Разбивающихся о гладкие, блестяще-мраморные фигуры, застывшие тут и там по всему огромному залу. Десятки, если не больше, статуй, высеченных прекрасным и безумным скульптором. Смотрящие, кричащие, выгибающиеся, искореженные холодные неживые люди. И едкая острая змеиная вонь.
Марк выдохнул. Огляделся.
– Держитесь рядом. Не отходите ни на шаг.
Изабель не ответила. Слова Хавьера не хотелось переводить с эль-мехико. Но он явно не собирался отставать от командора.
Пещера, превращенная в чудовищный языческий храм, смердела не только кровью и змеями. Она пропахла страхом, провоняла болью, пропиталась смертью. Сделай шаг и ощути в вязком воздухе взгляд умирающего бедняги, покрытого шрамами. Шагни второй и услышь беззвучный вопль муки, рвущийся из разодранного невидимого рта. Замри на третьем и вздрогни от ледяных пальцев неупокоившейся души, висящей прямо перед тобой и еле колеблющейся под сквозняком.
Марк окутался парком, здесь заметно морозило. Медленно, почти торжественно, осенил себя крестом Господа Истинного. Ему не надо было вслушиваться или пытаться увидеть. Он слышал их всех до единого, погибших здесь, принесенных в жертву, запытанных насмерть.
– Здесь живет зло… – Он достал «кольт», глянул вниз, на серебряно-льдистые патроны, оставшиеся на поясе. – Большое зло.
– Действительно, – делано удивилась Изабель, – и откуда?
Марк прижал палец к губам. И повел взглядом вокруг. Поднял брови, показывая: смотрите внимательнее. Смотрите!
Хавьер сдавленно помянул санктумарию. Изабель проследила, куда тот смотрел. И замерла, тихо хватая ртом воздух.
Таких глаз не бывает у статуй. Каким бы мастером ни оказался скульптор. Такое не сделать.
Подросток. Полукровка, если судить по линиям тонкого лица. Индейцы некрасивы, романтичные бредни врут. Если краснокожая хороша собой, она метис. Как и этот почти бой, замерший у самого входа в пещерный храм. В одних коротких джинсах и босиком. С тату ворона на груди. Серовато-голубой, блестящий отсветами факелов. И кажущийся живым, боящимся и… ненастоящим.
Голову с телом соединяли аккуратные и почти незаметные во мгле стежки. Изабель вздрогнула, рассмотрев их.
– Но зачем?
Марк пожал плечами.
– Лишь бы самим не узнать ответа. Надо идти дальше. Это место Козлоногий отдал огочи и ведьмам. Для чего им это…
– И шаманам.
Голос пришел со всех сторон. Накрыл тихим шипением, смешиваясь с другими такими же, настоящими, змеиными. Старый, но сильный, гортанный. Голос не белого. Белые говорят по-другому.
– Еще один крестоносец. Последний или остались еще?
Голос вибрировал, подымаясь под блестящие сталактиты вверху. Дрожал модуляциями, порой рычавшими камнями в пустынной буре.
Марк усмехнулся. Покачал головой, рыская глазами вокруг. Взгляд натыкался на блестящие руки, плечи, животы, груди. Терялся в них, не отыскав нужного.
– Бойся, святоша. Тебе и твоим псам держать ответ здесь и у меня. Я Вухехиви, Высокая Звезда, дождавшийся своего часа.
– Ты старый дурак. – Марк усмехнулся еще раз. – Выйди. Или ты горазд только трепаться? Ты старый глупый фокусник, обводивший вокруг пальца своих братьев и сестер, посылая тех на верную смерть. И больше никто. Даже сейчас ты прячешься, трусишь, пытаешься запугать. Кого? Меня? Эту женщину? Этого мужчину? Ты глуп, старик. Как и все твои братья, думающие, что нашли силу, способную сломить людей с белой кожей.
Голос Высокой Звезды не дрогнул, засмеявшись в ответ.
– Я старый дурак? Думай так, может, тебе это поможет. Останешься веселым, умирая. Твоим братьям, пришедшим недавно, не смеялось. Они кричали, но только от боли и ужаса.
– Ты можешь говорить о чем-то другом? Или для тебя важно только количество чужой боли? Тогда почему ты удивлен отношением к таким, как ты, от людей фортов? – Марк не опускал «кольт», шаря стволом по сторонам. Изабель и Хавьер слушали звон и шипение храма, боясь пропустить начало последнего, возможно, веселья. – Вы как койоты. Набегаете, режете, на бегу жрете отраву, попадаете в капканы, оставляя в них лапы, спасаетесь от псов. И только говорите и говорите про свои потери. Земли, небо, воду.
– Вы умрете, – устало произнес старый голос. – За землю, небо и воду.
Марк замер, вслушиваясь и втягивая воздух. Раздувал ноздри, ловил что-то, как гончая-маккензи. Изабель успела понять необходимое раньше, чем командор сказал нужное:
– Маски!
Шипение превратилось в свист. Тонкий и едва уловимый свист, наполняющий храм. Так же, как из незаметных щелей в стенах, смешиваясь с зеленью отсветов и растворяясь в них, пещеру наполнял газ. Разносимый сквозняком, полупрозрачный, маслянисто оседающий на кожу, блестящий на коже плащей, курток и ремней.
Марк, шумно дыша даже через маску, бросился вперед. Прямо на тонкую девчонку-мулатку, сверкающую льдистой пленкой, покрывающей ее давно умершее тело. Хрустнуло, звонко разлетаясь на сотни обломков. Блеснуло темной блестящей кожей, резануло белизной срезов, брызнуло россыпью алого и замерзшего, рассыпающегося гранатовой крошкой.
Изабель вскрикнула, увидев это. Но не остановилась, бежала, чувствуя, как шипит все сильнее, как мутнеет в глазах. Расслабься на миг, не используй полную глухую защиту, ведь здесь нет адского семени… Вот и результат.
Зелень плескалась повсюду, закручиваясь воронками торнадо. От ровного гладкого пола и до нависающих острых копий исчезающего вверху потолка. Переливалась искрами на людях-статуях, ложилась плавными линиями северного сияния на стены, вихрилась туманом под ногами, непроглядная и затягивающая.
Маска не порождает безмолвия вокруг тебя. Маска приглушает звуки, делает сильнее твое собственное дыхание. Маска заставляет смотреть на мир через панораму стекол, сужая сам мир границами окуляров.
Пот начинает течь по лицу почти сразу после ее прикосновения к коже. Липкая духота маски привычна и знакома, но кто захочет… хотя бы просто идти в ней? А если приходится воевать, маску ненавидишь всей душой. И так же сильно любишь. Она спасает и защищает.
Только ее выделанная буйволиная толстая шкура, подсоединение, шланг и бачок с дыхательной смесью. Лишь такое простое и гениальное устройство стоит между тобой-человеком и тобой-демоном. Или тобой-мертвецом.
Останься без маски, вдохни полной грудью плотное облако адского семени, сгорающего на плаще, куртке, шляпе, плотных брюках и сапогах. Просто останься без нее и попробуй подышать. Выстрел в затылок – милосердие. Чаще всего сталь, свинец и расплавленное серебро прилетают в лицо. В твое бывшее лицо, ставшее жуткой маской смерти и безумия.
Зелень, шипевшая даже через маску, проникла через кожу. Взялась засохшей бизоньей слюной, обжигая кожу. Тело слушалось плохо. Совсем плохо.
Тряслись всеми мускулами и сухожилиями ноги, заставляли оступаться и оскальзываться на гладких плитах. Подрагивали руки, стараясь выпустить оружие, лишить шанса выжить. Зрение подводило сильнее всего. Изабель, уже просто бредущая вслед командору, стучала зубами, косясь по сторонам, и радовалась высоким сапогам со шнуровкой, закрывающим ноги до самых колен. Иначе…
Змеи оказались повсюду. Собравшиеся в единое злобное кубло, атакующее людей, вторгнувшихся в их дом. Шипящие, грохочушие трещотками, шелестящие трущимися чешуйками. Пахнущие зло, остро и страшно. Появившиеся в мгновение ока и не собирающиеся пропадать. Повсюду. Повсюду чуть блестели жала и глазки, чешуйки, перекатывались черные, белые и серые узоры.
Позади орал Хавьер, боящийся и ненавидящий гадов даже больше ведьм и сатанинских детей. Впереди, пошатывающийся, но все такой же неудержимый, пер локомотивом командор. Изабель, еле двигаясь посредине, начала стрелять. Сразу после вцепившихся в голенище и чуть не прокусивших его зубов длинной матово-серой сволочи с руку толщиной.
Пули рассекли змею, разбросали, обдав соседок темным. Изабель выстрелила в следующую, оказавшуюся на плече диггера с половиной лица и перерезанным горлом. Попала прямо в раскрывшуюся и уже почти бросившуюся вперед пасть. По ноге скользнули сжимающиеся мускулистые кольца.
По ее спине зелеными, красными и желтыми красками стлался юкатанский змей. Тату шла снизу, поднимаясь к плечам, одна голова, проходя по ребрам, обхватывала языком ее грудь. Старая мексиканка, всю процедуру бормочущая явно не на эль-мехико, навахо или кри, говорила многое. Заклинала змея на защиту от его сестер и братьев. Обещала Изабель смерть не от яда, огнем растекшегося по венам и артериям. Изабель смеялась и не верила. Носила змея пять лет и потихоньку, где-то в глубине себя, решила, что это все же правда.
Она могла бы умереть от каскавеллы, заползшей в палатку возле руин Денвера. Сгинуть после бушмейстера внутри гвианского сухогруза, добравшегося в Город ангелов. Сгореть с укусом каталины у Санта-Фе. Но ей везло, Изабель выжила. Три раза. Сейчас удача хотела закончиться.
Изабель успела схватить техасца, огромного, с ее предплечье толщиной. Прямо за хвост, гремевший трещоткой. И дернуть в сторону, чувствуя, как даже самый край змеи сжал руку невыразимо сильно, до боли и онемения. Грохот пробился через маску, ударил в такт бешеным ударам сердца, слился с дрожью ее тела. И закончился. Вместе с неуловимым ударом тупого ромба головки.
Алая ребристая пасть. Блеск кривых острых крючков. Мелькнувший дрожащий язык. Боль. Вспыхнувший огонь. Выстрел прямо в голову, наплевав на собственную руку. Кровь, заляпавшая стекла, теплыми потеками по шее, за одежду…
Сердце ударило сильнее. Ударило еще, еще, еще. В ритм трещоткам, грохотавшим в ее ушах чертовыми барабанами удушья. Ее горло сжималось в такт ударам, сильнее, сильнее, сильнее… Сжимаясь внутри такими же кольцами, как все еще не умирающее холодное тело на ее руке. До жути, до хруста, до накатывающей изнутри черноты, мешающейся с багровым туманом, окутывающим ее со всех сторон.
Бом-м-м… Барабаны превратились в колокол розовой церквушки в Санта-Монике.
Бом-м-м… Колокол гудел своей тяжестью, прижимая Изабель к полу.
Бом-м-м… Тяжесть укутывала ее чернотой, вспыхивающей алыми росчерками.
Бом-м-м… Алое забиралось все глубже, заставляя выгибаться все сильнее.
Бом-м-м… бом-м-м… бом-м-м… ба-м-мм… ба-м-мм… бамбамбамбамбамбам…
Не колокол. Барабаны. Барабаны, бьющие все быстрее, берущие ритм в такт треску.
И ее сердцу, колотящемуся без остановки. Черное… Алое… Черн…
Барабаны пульса стучали дикий ритм. Без остановки и без жалости. Разгоняя кровь все быстрее. Отправляя Изабель в безвременье и безнадегу. Где ее давно ждали, где для нее давно готовилась отдельная решетка для барбекю, с углями, что станут гореть сотни и тысячи лет, пока ее грешная душа не прогорит заново снова и снова, затянет дыры и опять, как миллионы раз до этого, ляжет на раскаленный металл, проворачиваемый руками алых демонов. Ад ждал грешницу Шейлу-Изабель непозволительно долго.
Она упала, ударившись о плиты и выемки лабиринта на них. Мягко и незаметно для Хавьера, размахивающего тесаком. Наверное, змеи добрались и до него… Пол дрогнул. Еще и еще раз. Изабель, умирая, смеялась. Они пришли за ней. Чертовы алые демоны, кривозубые и со шкурой, вывернутой наизнанку. Топали ножищами и шли к ней.
Мама, мамочка… Я же не грешила просто так… Помоги, Дева Заступница. Спаси душу. Не дай забрать с собой. Я боюсь. Дева Мария, вечная и всеблагая, приди на помощь… Молю тебя…
Демоны, двое, шли к Изабель. Походя крошили статуи, попадавшие под ход высоких крепких тел. Двух диггеров, одного без ноги ниже колена, второго с собственной головой в руках. Миз с двумя детишками, вцепившимися в ее ноги и кричащими. Даже серо-зеленая блестящая пленка не скрывала десятков шрамов на ее теле и потеков крови, сбегавших до смерти по голой коже.
Дах… бело-красно-серая холодная пыль и блестящие брызги…
Дах… крошится деревенский священник-мексиканец, одетый в подрясник на голое тело…
Дах… огромная ступня отшвыривает мальчишку-самбо, держащего в руке погремушку из бычьего пузыря…
Дах… лапища отламывает голову «пустынного брата», умирающего даже после смерти так, как и полагается рейнджеру… с достоинством…
Демоны идут за Изабель, корчащейся в попытках умереть, плавающей между смертью и остатками жизни. Змеиный яд бурлит и плавится в жилах, то сжимает мир до игольного ушка, то вдруг заставляет видеть всю пещеру разом, с безумной скоростью поднимаясь от пола до черноты наверху. Изабель не слышала друзей, она умирала, захлебываясь страхом и слезами, такими же огненно-горькими, как и яд в ее крови.
Она знала все свои грехи наперечет. Она понимала, за что станет держать ответ. И ждала. Но не верила. Вплоть до сего мига, подвешенного между небытием и муками. Наслаждения в Эдеме ей не видать. Так же, как и покоя. Есть за что.
За наслаждение наркотиками и виски. За любовь к Марин, пусть и недолгую. За две погубленные детские жизни, зародившиеся в ней. За пять ребятишек, спаленных в корале из-за мутаций. За потопленный у Фриско теплоходик с мексикашками, бегущими от разъяренных белых. За…
Изабель плакала, желая простого черного «ничто», а не доказательств бессмертия души. Плакала, глядя на корявую огромную ступню перед глазами, перебиравшую длинными узловатыми пальцами с желтыми обломанными когтями. Демон рыкнул, протягивая к ней лапищу, уцепившись за куртку на груди. Изабель закричала…
– Тащи ее, Хави, – проскрипел через маску Марк, – вот беда…
Хавьер подхватил Изабель, корчащуюся на плитах и бьющуюся о них. Женщина тихонько просила прощения, плакала и все звала какую-то свою тезку. Просила не делать этого…
Хавьер поднял ее на плечо, легонько, как пушинку. Его самого чуть не пробрало, но маска, проверенная еще в «Кугуаре», не подвела. В отличие от Изабель. Или просто его организм смог справиться с каплями, осевшими на коже, впитавшимися через нее. Или не смог?
В висках жутко колотило. Красный туман мешался с зеленым, и идти получалось еле-еле. Хавьер шел тяжело, рассекая душный сырой воздух, как воду в луизианских топях. Переставлял ноги, стараясь не упасть. Силы растворялись потом, бежавшим, как на деревенских танцах. Если, конечно, танцевать с Кармелитой. Кармелита всегда задавала бешеный ритм. Ему приходилось тяжело, даже молодому, а уж сейчас вообще не угнаться. А Кармелита все плясала, плясала, высекая каблуками искры из плиток пола. Какой пол во дворе гасиенды семьи Круз, откуда? И Кармелита? Она же осталась дома, так и не став ему невестой, желтая лихорадка сожрала ее за неделю. Она вернулась в ночь после похорон. Отец и дядьки били ее вилами и потом сожгли… А почему она танцует? И почему так жарко и так сильно колотится в голове и груди?
Марк ударил его по лицу. Прямо по носу, чуть не сломав. Через маску. Хавьер встряхнулся, уставившись на ненавистного святошу. Рука в перчатке задрала ее край, заставив Хавьера прийти в себя. Он помотал головой, чуя мокнущие усы, втянул запах виски, идущий от маленькой фляжки в руках командора.
– Хлебни, солдат! – Марк казался спокойным. – Мы добрались до них. Теперь самое главное. Ты мне нужен.
Нужен? Хавьер хлебнул, чуть не задохнувшись. Виски? Пульке? Текила? Хрена! Чертов святоша всю дорогу таскал с собой спирт. Самый настоящий, Madre de Dios, аквавит! Хренов cabron в рясе, или что у них там! Pendeho!
Жидкое пламя растеклось внутри. Ударило в голову, опалив дыхание. Хавьер сплюнул, глядя вперед. Ох, да, красные putas, он дошел. Хотя и с помощью святоши. Осталось только положить Изабель. И заняться дерьмовыми размалеванными сучками впереди. Змеи, индейские голоса, статуи… Все так просто. Все в твоей голове. Стоит только туману, или что это там, добраться до тебя. Хави оглянулся, желая проверить догадку. И поспешно натянул маску обратно. Спрятался за ней, не желая видеть снова.
Совсем юная. Девчонка почти, лет семнадцати. Темненькая, но не с его родины, испанка. В одежде послушницы, с алой каймой грешницы, отправленной в деоцезию, монастырь-тюрьму для духовных лиц, на исправление грехов.
Ее грех умещался в маленьких аккуратных руках. Закутанный в клетчатое солдатское одеяло, даже в смерти смотрящий на мать. Крохотный младенец Иисус, не доживший даже до полугода.
Глаза монастырской грешницы, широко раскрытые и чистые, сохранились даже сейчас такими, как в жизни. Смотрящими на Хавьера доверчиво и тепло, не видя в нем зла. В нем, в человеке, отправившем к адским жаровням чуть меньше батальона. И Хавьер боялся вновь посмотреть в никогда не спящие глаза. Потому что увидел в них надежду. На него. Мужчину, должного защитить другую такую же деву Марию с алой греховной полосой и ее ребенка.
Должен…
Потому что…
Он просто солдат.

Марк стоял, покачиваясь. Держась за плечо брата Самуила. Ледяное, твердое, как камень вокруг. Самуила, добравшегося сюда и оставшегося навсегда в пещерном храме давно забытого, но еще жившего племени.
Бам… бам… бам… барабан бил «вперед». Глухо и ритмично. Бам…
Барабаны пульса стучали в ответ. Яростно и неукротимо, выбивая дикий ритм. Без остановки и без жалости. Разгоняя кровь все быстрее. В такт движениям гибких тел, полностью покрытых змеями черно-зеленых татуировок. От выгнутых в судороге ступней и до лиц, украшенных шрамами с блестящими слезинками-камнями.
Они раскинулись по плитам пола, на символе из собравшихся в одну точку линий лабиринта, перед лесом людей-статуй. Каждая волновалась всем телом. В стороны, вверх и вниз, дрожь бесстыдного страшного танца. Три женщины, три индианки, три ведьмы. Ритм шел из-за их спин, от груды бледной дрожащей плоти, заканчивающейся совсем крохотной сухой головкой. Утренняя Звезда мог пугать лишь издали… наверное.
Газ шел от женщин. От скрытых за гривами черных волос живых мешков, выпускающих его наружу. Из щелей в стенах ничего не сочилось. Уже не сочилось. Или не было вовсе. Марку стало все равно. Его сил хватило лишь добраться сюда. И попытаться что-то сделать. Ведь не просто не слушалось тело… нет…
Он всегда боялся остаться без своей силы. И остался. Здесь и сейчас. Ничего не ощущая. Ни капельки. Ни искорки. Ни одного тлеющего уголька в себе. И неудержимо тянуло сделать две вещи. Засмеяться и лечь спать. На полу. Свернуться клубком, как кошке, и заснуть.
Но…
У Марка осталось мало патронов. Тех самых, решающих дело одним попаданием. Раскрывающихся в полете крестом пяти серебряно-стальных головок, соединенных проволоками. Оставляющих после себя только начинку для хреновых буррито. Пять, и каждый в каморе барабана. Прочие подойдут для кого угодно… кроме этих тварей. Или их хозяина. А идти вперед надо, продираться через них, проламываться, двигаться дальше. А там?.. А там останется надежда. Он справлялся и раньше, имея под руками только ее.
Только бы не потратить оставшееся серебро впустую. Да. Как все прочее.
Бам… бам… бам…
Барабаны стучали в такт скачущим мустангами мыслям. Марк еле стоял, вцепившись в плечо брата по вере и оружию, давно мертвого, остывшего до холода и твердости камня. А сколько осталось братьев и сестер, спрашивал он застывшими темными глазами? Сколько? Почему ты один?! Почему с тобой лишь еле дышащая грешница и чертов мексиканец-рейнджер?! Ну?!!
Вера сильна во мне, сказал ему Марк… Про себя, не шевеля губами, лишь глядя в застывшее в муке лицо брата.
И я силен в вере. Господь направляет меня, ведет по пути и делает меня оружием в его руках. Как ты был Его мечом, мой брат, так и я стану тем, чем Он прикажет. Даже если останусь один. Даже если за мной не сотня командоров, а всего лишь грешница и мексиканец. Потому что осталось лишь полтора десятка, брат мой. И те разбросаны по всему Западу. От границ с Орлеаном и вудуистами и до Залива с его язычниками-каннибалами. Полтора десятка. И один выпуск в командории послушников. Все. Но я справлюсь. И не ради Господа и блага для мира. А ради вашей страшной и бесполезной смерти. Помоги мне, брат мой по оружию и вере. Помоги в последний раз.
Револьвер лег на наплечник, ставший льдом и камнем. Ствол чуть подрагивал, и Марк не хотел рисковать. Зеленоватое облако не рассеивалось, ведьмы блестели от потоков пота, но не останавливались. Время убегало. Марк чувствовал странную дрожь. Ту, остающуюся после дьявольского семени. И дрожь становилась сильнее. Если Козлоногий все же шел сам, оставшись почти без воинов, следовало убрать визжащих и опасных краснокожих. Немедленно.
Успокоиться. Прицелиться. Но не долго, не сбиваясь в дыхании, не дрожа. Сейчас.
Порох помогает трезветь лучше ледяной воды или нюхательной соли. Режет собой нос, пробираясь даже через каучук и резину его старой армейской еще маски. Драгоценности для каждого «пустынного брата». Но даже она пропускала пороховую острую резь…
Пули визжали в полете, раскрываясь лепестками креста, неслись к целям. Безумие шаманского камлания помогло Марку. Чертовы ведьмы не смогли понять очевидного, увидеть опасность загодя, попытаться спастись. Он смог. Убил каждую. Разукрасил алыми цветками индейских диких роз, росших порой в остатках прерии. Сломал удивительную для чистокровных индейцев красоту. И спас себя и двоих с ним. Пока спас.
Три мертвые краснокожие миз в татуировках лежали, чуть подрагивая. Пули Дуайта рассекли их плоть страшно. Искромсали мясо и кости, как нож масло. Скво умирали в лужах крови, плавая в ней. Но на этом ничего не закончилось. Если не только что началось…
Утренняя Звезда был огромен. Сухая старческая голова покоилась на чудовищно расплывшемся теле, сейчас стоявшем на слоновьих ножищах. Плоть висела складками, собираясь книзу сморщенными мертвыми валиками. Бледная, полупрозрачная кожа, рассекаемая черными толстыми венами. Черные точечки глаз, смотрящих на людей, убивших его дочерей. Ярость, ощутимо собиравшаяся вокруг него почти видимой энергией, покалывала иголками разрядов.
– Вы умрете, – каркнула головенка, – сукины дети чертовых шлюх!
Одна уродливо-огромная кисть хлопнула о другую. Ужасающе громко, разорвав хлопком воздух, разрезав его рванувшей во все стороны мощью ударной волны.
Гулко и страшно треснув, разлетелись несколько людей-статуй. Брызнули крошкой и темно-красной пылью. Плиты заволновались, пошли вверх краями, рассыпаясь костяшками домино к трем смертельно уставшим человекам. Охнул, проседая, большой кусок потолка храма-пещеры. Загудели, срываясь вниз, сталактиты, покрытые зеленоватым льдом.
Марка отшвырнуло в сторону, приложив спиной о навеки застывшего кряжистого апачи, исполосованного глубокими шрамами. Только-только прояснившаяся голова загудела, наливаясь тяжестью и сбрасывая давление кровью, брызнувшей из носа и ушей. Перед глазами командора плясали джигу не меньше сотни черных мошек, не давая рассмотреть творящееся.
Да-а-ан-г! Ладони ударили еще…
Марк попытался привстать, чувствуя, как его шатает из стороны в сторону. Недавно выпитая порция воды рвалась наружу, и он еле успел стянуть маску. Беспокоиться об остатках зеленоватого газа, когда тебя того гляди прошьет насквозь каменное копье, молнией упавшее сверху?!
Да-а-ан-г! Гром из ниоткуда…
Марк зажал уши, чувствуя, как кровь брызнула сильнее. Чертов старый пень, выросший здесь в настоящего демона… Как, как такое возможно?!
Да-а-ан-г! Статуи взрывались, засыпая огромную пустоту вокруг уже просто бурой пылью. Марк искал оброненный револьвер, шарил вокруг, помня о последней пуле внутри барабана.
Да-а-ан-г!
Огромная бледная гора шевельнулась. Командор не поверил глазам, но правый столб, державший тушу, шагнул вперед. Влажно, подрагивая волнами складок, опустился где-то в ярде. Прямо по курсу Утренней Звезды, еле шевелясь, лежал он сам. Командор Марк.
Да-а-ан-г! Волна звука, ощутимая, плотная, упругая, прокатилась прямо над ним. Марк рыкнул, пытаясь встать. Увидел, как чудовищный монстр, бывший когда-то шаманом, двигается к нему. Увидел, как тот разводит ручищи шире, как напряженно вздуваются под склизкими наростами жира мускулы. Прижал руки к голове, пытаясь закрыться полностью. Его сила не возвращалась. Металась где-то внутри редкими всполохами, разбрызгивая себя почти золой и крохотными угольками. Он сможет выдержать всего один хлопок-гром, а потом…
Бурая, не желающая оседать пыль набухла чем-то большим, взорвалась вылетевшим из нее серым человеком, почему-то отрастившим из своих рук настоящее бревно. Утренняя Звезда, неожиданно вздрогнув, попытался развернуться. Марк захохотал, понимая, что сейчас случится…
Хавьер, молча и лишь немного сопя, добрался до шамана быстрее разворота трясущейся туши. Держа в руках сталактит с несколькими рогами, наплывающими друг на друга, ударил, прямо и вверх.
Бледная кожа лопнула прорвавшимся гнойником. Брызнула темной кровью, блеснула и жутко завоняла полезшей наружу требухой. Хавьер не остановился, увернувшись от панического выпада левой лапищи. Сталактит, войдя под свисающий бурдюк живота, шел дальше, протыкая и разрывая внутренности Утренней Звезды.
Кровь не брызгала, хлестала несколькими упругими потоками, выбрасываемая не желающим умирать сердцем твари. Хавьер навалился всем телом, орал, покрытый ею, блестящей и темной, от головы и до пояса. Сталактит вошел почти полностью, заставив шамана упасть.
Он рухнул подстреленным бизоном-вожаком, огромным и тяжелым, весящим за восемь сотен фунтов. Влажно упал на плиты, просевшие под ним, огромным и страшным. Сухая головенка хрипела, задохнувшись от боли и потеряв возможность кричать. Черная венозная кровь, выходящая последней, мешалась с уже засохшей и густой от пыли кровью умерших ведьм. Сапоги Хавьера месили буро-красное болото, заставляя рейнджера оскальзываться.
Утренняя Звезда вдруг содрогнулся всем телом. Вскинул руки, сводя их с безумной скоростью и силой, и… Промахнулся. Лапищи старого индейского шамана, превратившегося в монстра, шлепнули по растекшейся груди. Хавьер пошатнулся и сел. Прямо в кровь.
Стащил маску, жадно вдыхая воздух. Покосился за спину.
Смотрел с надеждой во взгляде, ждал…
Марк посмотрел туда же.
Буро-красная завеса оседала.
Изабель вышла из нее, еле держась на ногах. Добралась до Хавьера, оперлась на его плечо. Стянула маску, швырнула на искореженный пол.
– Какого же урода ты остановил, Хави…
И засмеялась. Громким нервным смехом, срывающимся в плач. Опустилась рядом с мексиканцем, вцепившись в него руками.
Марк пошел к ним. Пошел и остановился, чувствуя все нарастающую дрожь внутри. Прислушался сквозь звон в ушах, не веря себе и понимая, что не ошибается.
Он шел за ними. Козлоногий. Отец безумия, царящего вокруг. Породивший дьявольское семя и своих детей. Ангел Ада, называемого Бойней. Он шел сюда.
Изабель неожиданно выпрямилась и нахмурилась. Она терла висок и морщилась, как от острой боли. Смотрела на командора, вдруг начавшего снимать доспехи. Смотрела, не понимая. Хавьер, устало дышащий, явно не хотел глядеть ни на что.
– Скоро мы познаем настоящий ужас. – Марк сбросил нагрудник и напоследок подержал в руках наплечники с так и не потускневшими распятиями. – Уже скоро. Готовьтесь.
– А как же наша цель? – тихо спросила Изабель. – И наши жизни? Ты обещал, Марк.
Командор кивнул, засунув руки под темный балахон, оставшийся на нем.
– Я сделаю все, чтобы вы спаслись. Поверь мне, Изабель.
Та замерла, заметив боль, исказившую лицо Марка. Его руки, побелев, надулись венами, делая что-то страшное там, под темной плотной тканью. Секунда, вторая… странный хрусткий звук… Командор вдруг выдохнул, всхлипнул стоном, замер. Наклонился вперед, прямо к лежавшей перед ним туше. И зачем-то залез рукой в огромную дырку распотрошенной утробы.
Она хотела что-то спросить, когда Марк выпрямился. Рука, левая, оказалась полностью покрыта кровью. Командор виновато улыбнулся, вытирая ее длинным подолом балахона.
И кивнул туда, где лежала их последняя цель. Изабель обернулась. Ровно на миг, позволивший увидеть алые росчерки огромной сети, накрывшей их всех.

Antem (The Unforgieven-VI) 
В ванной комнате пахло жасмином, цветочным мылом и зверем. Мойра прижалась щекой к косяку и осторожно заглянула в щелочку. Зажала рот рукой, пискнув и замерев. Вода, вытекающая по гладким плиткам, сделала их очень скользкими. 
Миз Бродиган, мачеха Мойры, любила принимать ванну. Отец Мойры, человек с достатком, торговавший древесиной с самой Луизианы, мог позволить себе побаловать любимую супругу. Ванну, медную, красивую, стоящую на фигурных бронзовых лапах, несколько недель делали мастера старого Хау. Плитку, красивую, кремовую, с узорами золотых линий, обжигали умельцы jefe Санчеса. Водопровод подводили братья О'Брайен. 
Ванная комната просто была хороша. Светлая, с зеркалами, как и полагается ванной комнате одного из отцов общества Сайент-Тауна. Сделанная для любимой супруги. Пусть и немолодой, тридцатилетней, но любимой. 
Мойра, мывшаяся вместе со служанками Бетси и Энни в большом жестяном корыте, в ванную заходила украдкой, полюбоваться. Мачеха не любила чужого присутствия в «своей» туалетной комнате. 
Сегодня миз Бродиган должна была еще с утра уехать проверить бычков, отданных на дальнее ранчо. Вот Мойра и решила заглянуть в такую манящую запретную комнату. Лучше бы она этого не делала. 
Мачеха оказалась дома. 
И не одна. И вообще… 
Мойра прекрасно знала, чем занимаются кошки, собаки, коровы с быками и кухарка Бетси с одним из ранчеров, Тимом, когда думает, что никто не видит. Трутся друг о друга, довольно сопят и порой охают. Подума-а-а-е-е-ешь… 
Но миз Бродиган не просто сопела и охала. Миз Бродиган делала все это с огромным и поросшим густыми темными волосами странным существом. И существо, неожиданно остановившись, уставилось на щель между дверью и косяком, глядя прямо в глаза Мойре. Она бы закричала от страха, но служанки ушли на рынок, большой и долгий сегодня. Да и просто… Мойра не успела. 
Дверь ударила по лицу, отбросив девочку к стене, разбив ей нос и выбив два зуба. Хорошо, что скоро у нее должны были вырасти настоящие, да и пора уже, в восемь-то лет. Мойра дернулась в сторону, понимая, что надо бежать, что надо… Не успела. 
За лодыжку ухватило крепко и больно, стиснуло, скребануло острым, до крови. Ее подняло вверх, мотнув в сторону и ударив головой о стену. Мойра хотела закричать, но не вышло. Рот, да что рот, все лицо накрыла жесткая, пахнущая конским потом, зверем и мылом ладонь. Стиснула, сделав еще больнее, порвав краешек рта. А потом ее развернуло прямо в воздухе, и она уставилась в светло-карие, практически желтые глаза чудовища. 
Чудовище, раздувая широкие крылья остро-горбатого носа, ухмылялось, рассматривая ее, как диковинку. Узкие темные губы чуть подрагивали, блестели крепкие острые зубы. К шее Мойры, холодя, прижалось острое жало опасной бритвы «Торри». Бритву держала ее мачеха. Мойра, вися вниз головой, сглотнула. Поперхнулась и закашлялась. 
– Не смей убивать, – чудовище говорило, чуть глотая согласные, – это опасно. 
– Почему? – Мачеха зло усмехнулась. – Увезешь тело, спрячешь. 
– Не смей, – чудовище оскалилось, – не спрячешь следы, не сумеешь. Я ее заберу и решу все в пустыне. 
– Хорошо. – Мачеха согласно кивнула. – Молчи, паршивка, иначе и правда выпотрошу прямо сейчас. А если будешь слушаться, то Красный Нож смилостивится и убьет тебя быстро. 
Мойра затряслась. Трястись, вися вниз головой, не просто неудобно. Тем более что кровь прилила к голове и стучала барабанчиками в ушах. 
– Веревки и мой мешок, – скомандовало чудовище, зовущееся Красным Ножом, – шевелись, моя сахарная. 
Он перевернул Мойру, придавив ее рукой к стене. Ноги девочки затряслись. Позади влажно хрустело, громко сопело чудовище. Потом… Потом ее развернули. Мойра увидела огромную кипу шерсти, тающую на глазах, и розоватые потеки, испаряющиеся еще быстрее. А чудовище… 
Красный Нож оказался индейцем. Точнее, кри, но Мойра тогда не разбиралась в татуировках племен пустыни. Он стоял перед ней, легонько надавливая на ее тонкую шею, голый, с длинными волосами, пахнущий зверем и опасностью. 
А потом… а потом была спина коня, плотная мешковина, обернутая вокруг нее, дикий конский бег, запах конского пота, ритмичные удары о конский хребет и темнота. Кляп во рту, завязанный на затылке, и неизвестность. 
К своему стойбищу Нож прискакал только к ночи. День индеец потратил на хитрые петли, пряча следы и старательно высматривая погоню. Тогда он уже развязал брезент, и Мойра смогла смотреть вокруг. Лучше бы он этого не делал. 
Пустыня всегда находилась рядом. Она была самой жизнью, ненавистной и единственной. Для жителей Сайент-Тауна пустыня была благословением. Нефтеносные пески давали многое. Но забирали порой больше. У Мойры пустыня забрала маму. И даже на границе пустыни она никогда не находилась больше пяти минут. И только в компании отца. 
А сейчас… а сейчас конь Красного Ножа рассекал яично-золотую поверхность с пятнами алого и багрового, редкими всполохами мутной вялой зелени. Они скакали прямо через нее, и куда? Прямо в ее сердце, туда, где над маревом раскаленного песка бродили посреди необъятной голубой перевернутой чаши неба густые черно-багровые тучи. Туда, где, ворочаясь внутри тяжело вздыхающего, наполненного влагой и ветром воздуха, алели зарождающиеся адские семена. 
Мойра всхлипнула и заелозила. Индеец, не глядя, ударил ее по голове. Легким неуловимым движением. Все естество Мойры пронзила острая ослепительная боль, и она провалилась в темноту. 

Она открыла глаза и уставилась прямо в безграничное и аспидно-черное небо, усыпанное мириадами звезд. Спине, скорее всего, давно было холодно, ее Мойра не чувствовала. Рядом, потрескивая, горел костер. Фыркали лошади, пахло потом, сухостью пустыни, горечью травы и кровью. 
– Она пришла в себя! – радостно завопил кто-то рядом. – Дед, дед, она пришла в себя. 
Над Мойрой появился кривляющийся тощий бесенок. Мальчишка-индеец казался странным. Даже так, глядя снизу вверх, становилось ясно: что-то с ним не так. 
Мойра с шести лет не верила в сказки. И не любила их. Да и вообще, для своих лет ребенком росла удивительно сообразительным, умным и… взрослым. Со своей индивидуальной особенностью мыслить, с логикой, подходящей далеко не любой миз двадцати лет. Жаль, что это качество не помогло ей утром. 
Вот и сейчас, когда многие другие дети испугались бы, Мойра просто пыталась понять: что не так с мальчишкой? Поняла, и только тогда вздрогнула. 
Над тощенькими узкими плечами торчало две головы. Вернее, одна, как и положено, вертелась по сторонам на хилой шее, орала и брызгала на Мойру слюной. Вторая, раза в три меньше, вросшая чуть ли не по подбородок, молча следила за девочкой узкими щелками глаз, отблескивающих от костра. 
– Пришла? – прошамкал от костра кто-то невидимый, явно старый, и закашлялся. – Нож, принеси ее сюда. 
Песок зашелестел практически неслышно, когда похититель Мойры подошел к ней. Подхватил и понес к костру. Вот тут-то зубы Мойры застучали. И не от холода, а от страха. 
Их было пятеро. 
Красный Нож, который положил ее на землю и спрятался в тени. 
Мальчишка-урод, скаливший зубы и зачем-то тыкающий ее пальцем. Несуразный, с длинными ногами и коротким тельцем, с ребрами, ходившими ходуном под тонкой и не по-индейски светлой кожей. Одет мальчишка в обрезанные под коленками кожаные легинсы, на шнурке, накинутом на шею, крутится большой нож. 
Две очень похожих друг на друга скво. Непонятного возраста, крепкие и высокие, с ожерельями из косточек и зубов, лежащих на крепких грудях, с выпуклыми сильными животами и в юбках из лент, закрывающих их самую малость, от пупка и до колен. Отец Мойры, увидев таких, сразу бы понял: это же чертовы краснокожие ведьмы, и никто иные. Женщины смотрели на нее черными огромными глазами и по очереди потягивали виски из одной на двоих бутылки. 
И старик. Древний, как сама пустыня, с двумя перьями ворона, висевшими кончиками вниз по обеим сторонам морщинистого лица, обрамленного серебряными длинными волосами. Старик оказался единственным одетым среди крохотного сборища. На нем был клетчатый теплый пиджак, джинсы и джемпер с непонятным рисунком. Ноги оставались босыми. 
– Ты – мелкая мерзкая белая глупышка. – Индеец кивнул собственным рассуждениям и принялся делать самокрутку. – И не спорь со мной, юная бледнокожая миз. 
Мойра молчала. И не из-за страха. Девочка прекрасно понимала, что слова сейчас бесполезны. 
– Ты видела моего сына со своей приемной матерью. Видела его другое обличье. Видела то, что не должна была видеть. Ты умрешь. 
Мойра шмыгнула носом. 

– Она храбрая, – поделился из темноты Нож, – не все взрослые такие храбрые. 
– Отдай ее нам, – хрипло каркнула женщина, та, что повыше, – не надо ее убивать. 
– А я и не стану убивать ее сам, – хихикнул старик, – ее убьет ночь. Рядом с ее же городом. Нам нужна новая жертва. 
– Зря… – Женщина, что пониже, отхлебнула из бутылки и рыгнула. – В ней что-то есть. 
Старик прикурил от собственного пальца, на котором вспыхнул огонь, выудил из костра тлеющую головню и кинул ею в женщину. Та вскрикнула и схватилась за плечо. 
– Дура… – Старик затянулся. – А то я сам не чувствую. Тем более ее надо принести в ночь, в жертву. Пусть они еще больше боятся своего Козлоногого и не узнают, что потеряли. 
Он посмотрел на Мойру. 
– Да, в девочке что-то есть. Но жертва нужна больше. Поможем ей. Эй, Шейло, пьющая дрянь, сделай ее сознание пустым. Время пришло. Выходим за час до полуночи. Дураки белые придают большое значение времени, когда следует вершиться злу. 
Старик сплюнул. Мойра тряслась от страха, совершенно его не скрывая. Если судить по мокрым ногам и запаху, она даже описалась. 
Стоило бороться, кинуться на него, получить удар ножом от Ножа… но Мойра была всего лишь маленькой девочкой. 
Женщина, та самая, обожженная, ворча, встала и подошла. В лоскутах ее юбки прятались несколько небольших подсумков. Мойра молча плакала, женщина, чуть касаясь ее своей горячей сухой кожей, что-то искала. 
Она нашла самый обычный, стеклянный с металлическими частями, шприц. Такой, которым делал прививки доктор Карсон. Все так же ворча под нос, Шейло достала оттуда же ампулу с чем-то темным, хрустнула, откусывая головку, и набрала жидкость. Видимо, мстя девчонке за собственный ожог, воткнула иглу очень больно. Плечо тут же загорелось изнутри. Кровь прилила к голове, и Мойра молча упала лицом в холодный и колючий песок. 
Все остальное стало не важно. Остались лишь боль и мир, лопнувший, разлетевшийся на куски и начавший складываться заново. 
Индейцы собирались. Привязывали пожитки к лошадям, проверяли упряжь. А Мойра, сама того не понимавшая, ела песок и не контролировала собственное тело. Увидь ее священник, не миновать Мойре командории. Если не костра. 
Звезды, смотрящие миллионами сверкающих глаз, видели все. Как дрожало тело ребенка, как не по-человечески выгибались в суставах руки и ноги, как ее голова затылком коснулась лопаток, как текла из носа, глаз, ушей, промежности алая кровь. Звезды видели и слышали даже ее низкий глухой вой, скрип ломающихся молочных зубов. Они наблюдали. Потому что звезды – это просто звезды. И все. 
Когда ее положили на спину свободного коня, боль и судороги уже отступили. Но стало только хуже. Черная мозаика ночи разлеталась на сотни тысяч кусочков и собиралась в темное, с багровым отсветом стекло странного рисунка, рождавшегося и умиравшего в голове Мойры ежесекундно. 
Ночь Мохаве перестала ею быть. Ночь пустыни Мохаве стала неожиданной новой жизнью, открывшейся девочке, везомой на заклание. 
Песок пел свою песню, перекатываясь. Желтый, серый, грязный, острый и мягкий, волнами стелился, ни на секунду не останавливаясь. Пронзенный собственными черными артериями под толстой песчаной кожей, организм пустыни жил здесь не просто веками. Люди уходили и возвращались, а пустыня жила. И только сейчас, болтаясь на границе смерти и жизни, девочка из небольшого города увидела ее настоящую. Ту, которая когда-то забрала у нее мать и сейчас готовилась забрать ее саму. 
Мойра плыла по ночи на коне, бесшумно переступавшем ногами, и видела многое. Токи воды под толщей песка, матово-зеленоватую дымку, изредка поднимавшуюся по сторонам. Линии энергии самой земли, пульсирующие всеми оттенками рыжего пламени, мерцающие хорошо заметным маревом. Кусочки жизни, ярко выделяющиеся четкими алыми ударами крови и сердца. Мойра чуть не плакала. Потому что ушастого большого кролика она очень хотела догнать и съесть. Нет, не так. Догнать, обязательно догнать, и сожрать. Вцепиться острыми осколками молочных зубов прямо в шкуру и кожу, драть их, выпуская на свет холодных равнодушных звезд соленую воду жизни. 
Ее спутники, молча скакавшие о бок с ней, менялись не хуже самой ночи. И теперь Мойре стало по-настоящему страшно. 
Вдали замерцала редкая цепочка огней, еле заметных. Они скакали назад, презрев день пути, проведенный Ножом в седле? Если так, то Мойра не ошиблась и это не просто огни. Сторожевые факелы на стенах фортов, окружавших город. 
Они остановились на гребне одной из высоких дюн. Мойра покосилась на торчащий из песка белый, отполированный песком, ветром и временем камень. Высокий, светящийся внутренним светом под луной, так ясно смотрящей вниз. На сияющей голубыми отсветами поверхности кое-где темнели потеки. Мойра, ставшая за ночь скачки взрослее на несколько лет, поняла все и сразу. Сопротивляться она не могла. Сознание девочки висело где-то между остывшим песком и сверкающей луной. 
Все произошло куда быстрее, чем кто-то из ее похитителей успел подумать. Пока ее привязывали к камню, свет померк. Старик посмотрел вверх, выругался и сморкнулся. Мойра, скрипнув зубами от боли в мышцах, подняла голову. 
Небо потемнело. Ее внутреннее зрение, подаренное инъекцией, увидело все нужное. Увидело серые с черными краями тучи. Увидело молнии, зарождавшиеся внутри ворчащих воздушных глыб. Увидело ало-багровые всплески того, что так пугало всех горожан. И заплакала. От всей души, чисто, открыто и радостно. Так умереть казалось легче, чем от жертвенного ножа. 
– Уходим, – буркнул старик, – сдохнет сама. 
– Я помогу. – Ведьма Шейло, в ночи покрывшаяся светящейся змеиной чешуей, усмехнулась и спрыгнула с коня. – Помогу… 
Старик сплюнул и тронул своего вороного. Мойра с ужасом покосилась на блеснувший в правой руке женщины предмет. Над головой загрохотало, закручивающаяся адская буря приближалась. А потом ночь закричала. 
Ночь кричала детским плачем, ревом кугуара, криком совы и свистом злого западного ветра. Кони заржали и понесли, не обращая внимания на седоков и команды. Шейло завопила и развернулась, вскидывая вторую руку, мерцавшую голубым пламенем. И не успела. Ночь могла не только кричать. 
Темнота, сгустившаяся вокруг, взбухла, двигаясь резкими, как схватки роженицы, движениями. Черный воздух разорвался рывком, выпуская что-то, еще более черное, не отражавшее совсем пропавший свет. Длинное гибкое тело, мягко ступавшее шестью лапами, закружилось вокруг краснокожей ведьмы. Кольцо вилось все быстрее, Шейло крутилась, не успевая понять, где голова, где хвост. 
Мойра, как завороженная, смотрела на карусель смерти. И совсем не обращала внимания на алые хлопья, медленно и лениво падавшие с неба. Несколько уже совсем спокойно осели на ее плечах, распустились тонкими, рдеющими багровым, нитями. Нити спокойно проходили сквозь ее кожу, расцветая изнутри тонкой паутиной страшной дьявольской мозаики. Но боли она не ощущала. Разве что стало чуть холоднее. 
Когда длинный хвост ухватил женщину поперек туловища? Она не заметила. Черная живая молния скрутила и практически переломила Шейло пополам. Блеснули зубы в несколько рядов в разинутой змеиной пасти существа, двигающегося с грацией кошки. Смертоглава. 
Мойра задрожала, услышав хруст позвонков. Смертоглав, довольно урча, рвал добычу. Воздух пах дождем, мокрым песком и кровью. И именно сейчас, посмотрев на свою грудь, она увидела семя. Адово семя. То, чем детей пугали в воскресной школе с самых малых лет. Она смотрела на чудные красные цветы, распускавшиеся под ее кожей, и не понимала будущего. А потом, когда с ней так ничего и не произошло, рядом еле слышно скрипнул песок. Мягко и опасно. 
Она подняла голову, уставившись в непроницаемо темные глаза существа, севшего напротив и обвившего лапы хвостом. Смертоглав, довольно облизывающий длинным черным языком морду, смотрел на нее. Вдыхал странно, в два захода, выдыхал, обволакивая смесью смерти и мускуса. 
С ней все же что-то произошло. Да, она живая, явно отринутая Господом Богом, но живая. И зверь, гроза пустыни, сидевший напротив, виделся ей немного другим. Живой подвижный комок черной ртути светился несколькими цветами, но главную скрипку играл алый. Зверь, сидевший напротив, сопел и нюхал Мойру. 
Мойра проглотила слюну, заметив, как он дернулся к ней. Сухой черный нос оказался прямо напротив ее лица. Узкие ноздри несколько раз с силой прогнали воздух взад-вперед. А потом, так же неуловимо, как и появился, смертоглав исчез. Остались только ночь, затухающие бутоны адского семени и Мойра. 

Ее нашли утром. Патрульные, проверявшие границы вокруг города, долго стояли, рассматривая Мойру. Отец приехал только через час и не подошел к ней. Подошли другие, ближе к вечеру. Солнце сожгло ее лицо до волдырей. Волосы стали жесткими и горячими. 
Когда двое здоровяков в бурых просторных балахонах срезали веревки, Мойра не могла даже пискнуть. Кожа на лбу и шее лопнула, но кровь не текла, ленивая, почти кипящая. Ее спеленали толстыми кожаными ремнями, влили в рот половину фляги горького настоя, тут же отправившего ее еще глубже в бессознательное ничто. Она почувствовала металл, раздирающий спекшиеся губы и сломавший два последних зуба. И упала в темноту без конца и начала. 
Ее, прикованную к стальной крестовине, долго везли в темном прохладном фургоне. Изредка входил бурый, давал пить и выносил жестяной таз, стоявший под ее ногами. Молчал, не отвечал на вопросы испуганной и измученной Мойры. Фургон трясло и подкидывало. Боль, сидевшая в ней, радовалась. Набрасывалась, окутывала со всех сторон и, довольно урча, как смертоглав, грызла ее. 
Из фургона Мойру вынесли все те же бурые молчуны. Что она заметила вокруг? Высокие стены, узкий колодец внутреннего дворика, распятия на острых шпилях, венчавших две каменные башни, людей в длинных плащах и красивую картину над входом. Мягкую, написанную светящимися изнутри красками. Мадонна и ее сын грустно смотрели на истерзанную девочку, на ее обезумевшие глаза, на цепи, сковывавшие ее по рукам и ногам, на серебряные удила, впившиеся в рот. Смотрели и молчали. А повзрослевшая за одну ночь Мойра уже знала, где она. И знала, что скоро ее сожгут. Но как же она ошибалась. 
Ее ждали в длинном темном зале. Трое, мужчины и женщина. Смотрели, как Мойру сажают на холодное стальное кресло, как затягивают новые кожаные ремни на запястьях и лодыжках, молчали. Ждали еще кого-то. Кто-то оказался врачом. Или просто пах, как доктор Андерсон. Хотя доктор Андерсон никогда не пах свежей кровью. 
– Так, что у нас? – Высокий худой padre с кожаным длинным фартуком поверх черного облачения и с крестом в вырезе воротничка цокнул языком. – Господь милосердный, совсем ребенок. 
– Отец Браун, не отвлекайтесь, – сухо каркнула женщина, сидевшая в отдалении, – эту… девочку отыскали там, где ночью прошла буря с Земель Дьявола. Она вся была покрыта пеплом от сгоревшего семени. 
– Интересный случай… – пробормотал отец Браун и поднял голову Мойры за подбородок, развел веки на правом глазу. – Действительно, все симптомы налицо. Но, уважаемые братья и сестра, тут есть что-то еще. Как хорошо, что теперь у нас имеются экспресс-лаборатории. Джарвис! 
Невысокий крепыш в буром балахоне возник тут же, держа в руках два кофра. 
– Распаковывай лабораторию. Нам необходимы несколько зондов, инъекторы и пробирки для анализов. Интересный случай… 
Мойра шмыгнула носом, косясь на лязг и позвякивание. Из кофров на блестящей поверхности стального стола появлялись все новые орудия пыток. Вытянутые острые иглы с полостями внутри и поршнями заборников, их выгнутые сестры, оканчивающиеся зазубринками на кончиках, несколько разнокалиберных ножей, тонких, потолще и практически равных столовым по ширине лезвия, тупые и хитро изогнутые зажимы, несколько шприцев с кончиками разной длины и толщины. Мойру била крупная дрожь, до стука остатков зубов, до скрежета и икоты. 
– Ну, ну, милая, что за эмоции? – Отец Браун, совершенно как ее кобылке Мерси, развел Мойре губы, снова поцокал языком. – Сильные судороги, крайне сильные. И в твоем возрасте тебе повезло, надо же, молочные зубы. Эти, если все будет хорошо, пеньки мы тебе быстренько удалим, девочка. Ну-ну, хватит бояться… это стоило делать раньше. Джарвис, засунь ей резинку, отвлекает. 
Джарвис все сделал быстро и так же молча. Между зубами Мойры возникла плотная выгнутая резина, с двух сторон заканчивающаяся толстым жгутом. Его паренек в буром затянул ей на затылке. Издаваемые ею звуки перестала слышать даже сама Мойра. 
Боль растянулась надолго. Нет, Мойру вовсе не пытали. Да и незачем было ее пытать. Что она могла рассказать, кроме того, что рассказала в течение часа после того, как потухли огненные круги перед глазами и угомонилась немного ноющая плоть? Просто детей, помеченных дьяволом, никто и не думал беречь от боли во время взятия образцов. 
Когда отец Браун, в который раз довольно цокнув, отошел, держа в руке последний, самый большой шприц с жидкостью из ее позвоночника, на столе выстроилась целая пирамида стеклянных полых трубок с кусочками и миллилитрами Мойры. Наконец-то Джарвис распустил жгут и дал ей напиться. Немного, полстакана. Мойра, содрогаясь всем телом, старалась унять рвущийся наружу плач. Потому что палец Джарвиса, прижавшийся к ее губам, пах давно и прочно пропитавшей его чужой кровью. 
А отец Браун, насвистывая недавно появившуюся модную «Крошку», принялся колдовать с результатами. Трое, сидевшие в тени, встали и подошли к ней. 
Женщина, та самая. С волосами, отливающими серебром седины. Таким же чистым, как острые клепки-шипы, идущие от щитка наладонника до налокотника, прикрытого рукавом. Кожаный нагрудник, высокий, полностью закрывающий горло, переливается тусклой вязью густого серебряного узора. Широкий пояс, обхватывающий крепкую талию бывшей девчонки с ранчо, мерцает шишечками светлого металла от круглой большой пряжки и дальше, в обе стороны. Выпуклое металлическое забрало, блестящее на месте глаз черными бриллиантами линз. Мойра рассмотрела даже побелевшую плоть по ее краям, там, где прибор вживляли. Волосы, росшие именно от границы металла, казались не просто серебряными. Они были белее снега. 
Мужчина, высокий, но казавшийся ниже своего соседа. Бурое просторное одеяние, украшенное лишь большим серебряным воротником, искрещенным распятиями, и серебряным же большим крестом, свободно висящим на поясе из грубой веревки. Острые темные глаза и длинная борода, опускавшаяся на грудь. Блестевшая от света ламп кожа бритой головы пестреет татуировками, образы святых и мадонн плотно переплетаются с крестами. 
И третий. Невысокий, худощавый, с ежиком практически седых волос, рассеченных с правой стороны вьющейся змеей шрама. Лицо гладкое, с еле заметными мелкими морщинами. Молодое лицо немолодого человека с глазами глубокого старика. Потом она узнала… потом. Кардинал Грегори Рот. Глава Церкви «медового штата», высший судья совета инквизиции. 
Мойра смотрела на них красными от слез и лопнувших сосудов глазами. Тряслась, ожидая своей судьбы. Они молчали, разглядывали ее, косились на отца Брауна. Первой заговорила женщина. Каркнула, смешно двигая белесым длинным шрамом на горле, рассекающим темную кожу: 
– Расскажи нам, дитя, как ты спуталась с дьявольскими отродьями, как ты попала к Козлоногому? По собственному недомыслию, по чьей-то прихоти или по воле себя самой? Говори. 
Мойра вздохнула и, косясь на деловито копошащегося отца Брауна и его помощника, начала говорить. Запнулась лишь раз, понимая, что, стоит упомянуть отца, и все… Только вот она вспомнила пустые безразличные глаза отца и рассказала все полностью. Про мачеху, про индейца, бывшего сначала мохнатой обезьяной с мордой койота и только потом ставшего человеком, про ведьм, про ночь, про жидкость, что ей ввели, и про смертоглава, что не тронул ее. 
Когда Мойра закончила, отец Браун смотрел на нее куда внимательнее. А троица в плащах и с распятиями на наплечниках жадно ждала слов, вертевшихся у него на языке. 
– Она не врет, – отец Браун кивнул, соглашаясь сам с собой, – в ее крови есть странное. Нужно время. И, да, братья и сестра, девчушка подходит. 
Подходит? Куда, зачем? Мойра снова затряслась. 
– Хорошо, – кивнул молчавший до сих пор кардинал и повернулся к ней: – Хочешь ли ты служить Церкви и искупить свой грех, пусть и нечаянный? 
Мойра молчала. 
– Другой выбор, девочка, куда хуже… – невесело улыбнулся кардинал. – Пусть ты и совсем мала, но по какой-то причине мне кажется, что понимаешь ты куда больше многих взрослых. Мне не хочется думать о костре для тебя. Ты слишком молода. 
– Что меня ждет? – Мойра сглотнула. 
– Боль. Страх. Испытания во имя Господа милосердного и Церкви. 
Он вопросительно поднял бровь, буровя девочку взглядом. Мойра всхлипнула. Тело болело все, от корней волос до ногтей на пальцах ног. Стонало и просило передышки, любой, вплоть до смерти. Но она кивнула. 
– Скажи это, – попросил кардинал, – громко и четко. 
– Я согласна служить Церкви во имя Господа нашего… – шепнула Мойра, – но мне так страшно… 
Кардинал кивнул. И, уходя, оглянулся и добавил: 
– А будет еще страшнее. 
Отец Браун, оставшись с ней один на один, вздохнул. 
– Ты выбрала верный путь, девочка. Но приготовься, он заберет у тебя все. 
Так и случилось. Через неделю, когда она спала и набиралась сил, ее забрали в казармы Гончих. Но сперва отвезли на каталке в блок братьев-медиков. Мойра молилась, как могла, чтобы ей было не так больно, как до этого. Господь услышал грешное дитя, и ее отправили в благословенный сон анестезии. 
Очнувшись на лежаке в казарме, в крохотной карантинной камере, Мойра долго не могла понять – почему так болит голова? И только окончательно придя в себя, смогла ощупать ее. И расплакалась. 
Волос не было. Чуть ниже затылка, окруженная вспухшей болезненной плотью, торчала короткая холодная железка с мягкой податливой резиной внутри. Врач назвал ее разъемом. Разъемом для подключения. Мойра всхлипнула и сжалась в комок, сцепив руки под коленями. Так ее и нашел на следующий день один из тех, кого называли Младшими братьями. Разбудил и повел внутрь длинной и глубокой, в несколько ярусов, казармы Гончих. 

Подъем с рассветом. Бег, долгий, на несколько миль, с тяжелым мешком за спиной. Священное Писание, стоя на холодном полу на коленях. Скудный завтрак из бобов или картофеля, нескольких кусочков тоненького бекона и холодного слабого кофе. Писание в классе с братом Дереком. Гимнастический зал, растяжка, снова растяжка и еще раз растяжка. Писание, ланч. На воскресенье, Рождество и Троицу даже с мясом, потом час на отдых. Класс с братом Гербертом, кинопленки, пособия, чучела тварей Козлоногого. Писание. Ужин. Сон. 
Пять лет, слившихся воедино. Мойра помнила их все, до минуты. Порой даже до секунды. Некоторые. 
В отряде их было семеро. Люк, Хайди, Волчонок, Мисс Улыбка, Нортон и Гумберт-Весельчак. И Мойра-Тощага. Семеро обреченных, хлебнувших дьявольской силы. Семеро щенков, должных стать Гончими Господними и искать дьявольских тварей в помощь командорам и Младшим братьям. Кроме своей группы, Мойра видела еще две, также по семь человек. Хотя командоров оказалось еще меньше. Всего пятнадцать. Всего пятнадцать мужчин и женщин с наплечниками, украшенными распятиями или крестами. И десять Младших братьев. 
Как и Гончих, священники готовили себе помощь и замену. Целых десять подростков тренировались бок о бок с париями из казармы. Иногда они оказывались совсем рядом. Иногда это рядом выходило очень больно. 
Гумберт-Весельчак недотянул до полных трех лет. Длинный, жилистый, с выбритыми висками и переломанным носом, Гумберт на тренировке по боксу сорвался . Ушел в себя, нырнул в самую глубинную темноту безумия, что могло охватить каждую Гончую Господню. Обратился  почти полностью, с едва заметной возможностью возврата. 
Почему Гончих выбирали среди прочих? Потому что Козлоногий пытался забрать детей в слуги, но не смог одержать победу. Дьявольское семя проникало внутрь и становилось полезной прививкой. Только это никак не сказывалось на судьбах Гончих. Клеймо Зла находилось рядом всегда. Их способности становились их же бедой. Иногда Гончие, прорвав блокаду, установленную медиками Церкви в их крови и блокаду святых отцов, установленную в их душах, срывались . 
Гумберт нырнул в темноту прямо на песке тренировочной площадки. Стоя напротив невысокой полноватой Мэри. Его выгнуло, руки судорожно закрутили мельницу, взметнув пыль и песчинки. Мэри не испугалась. Ее обучали уже пару лет. Лишь чуть отступила в сторону, выжидая, когда гиперактивность мышц Гумберта спадет. Она спала, как раз когда Гумберт решил атаковать. Никто из братьев-наставников не вмешался. Гончие, замерев, ждали. Будущие командоры замерли точно так же. Время, само собой, также замерло. Лишь, отсчитывая секунды, медленно капал пот с двоих, стоявших на песке. 
Капля стекла с бешено выкрученной шеи Гумберта и упала вниз. Капля прокатилась по гладкому предплечью Мэри и упала на носок ее сапога. Пальцы Гумберта с черной грязью под ногтями хрустнули, выгнувшись паучьими лапами и скребанув по песку. Мэри мягко отступила назад, перекатившись с носка на пятку, и снова застыла, чуть повернувшись к Гончей левым боком. Гумберт нырнул вперед, прижавшись всем корпусом к земле и шипя, пуская слюну из уголка рта. Зрачки его заполнили всю радужку, губы оттянулись назад, подрагивая и выставляя напоказ оскаленные зубы. Гумберт тихо ворчал, потихоньку, как гремучая змея, начав описывать круг вокруг Мэри. И прыгнул. Ровно тогда, когда это казалось нереальным, когда его руки и ноги выгибались в совершенно немыслимых для человека углах. 
Мэри не сдвинулась с места, лишь закусила губу и прищурилась. А Гумберта, замершего в полете и тянувшегося, тянувшегося к ее горлу, встретил рой жадно гудящих огненных искр-пчел. Гумберт закричал, уже падая. Рыжие полыхающие пчелы охватили его со всех сторон, деловито гудя, принялись за дело. Гумберт вспыхнул мгновенно. Затрещал, как смоляной факел, не переставая кричать. Тушить его никто не стал. Поединок стал уроком. Для всех. Гончие поняли свое место. Послушники командории поняли свое предназначение. 
Тем вечером каждую Гончую ждал столб и хлыст. Как предостережение. Как будто им не хватило воняющей сгоревшим мясом и волосами головешки, еще утром раздавшей им свою неожиданную порцию синеватого жидкого молока. Мойра не издала ни звука, и только потом, стоя под водой, вытекающей из ржавой лейки, позволила себе молча поплакать. Но тогда же она поняла, что почти совсем привыкла. 
В середине второго года обучения начались Ловы. То, ради чего Гончие и требовались Церкви. Гончие были глазами и носами командоров, отыскивающих дьявольских детей в пустошах Бойни. Гончие, выжившие и после адского семени, и после операционных Церкви, чуяли своих  за милю. А иногда и больше. Мойра ненавидела Лов. 
После первых трех она не могла вспомнить, что же там было. На четвертом помнила боль, когда ее тело ломалось, превращая ее в самого настоящего пса, пусть и не покрытого шерстью. На пятом – запомнила даже мерзкое чувство от проникновения в нее, в ее разъем, провода, соединенного с маской командора. Дальше… дальше она помнила каждый Лов. 
Десятый оказался экзаменом и выпал на конец четвертого года в казарме. Их осталось всего пятнадцать, а из ее группы выжили только трое. Мисс Улыбка, Люк и она, Мойра-Тощага. На ее десятый Лов наставник Джабраил, совершивший паломничество из Фриско к ним, сделал ей подарок. Но сперва Мойра ничего не поняла, не вспомнила, не встревожилась. 
Ее отца обратили недавно. Новости к ним попадали редко. Но про бурю, накрывшую Сайент-Таун, Мойра знала. И когда она, идя по следу, вывернула из-за сложенных кучкой камней лабиринта, ее ждала тварь, не так давно бывшая ее отцом. Тварь, жалкая, пускающая сопли вперемежку с толстыми нитками слюны. Тварь, слабая и несчастная. Адское семя сыграло с ним злую шутку, превратив в ничтожество, ковыляющее на толстых культях, оставшихся после сросшихся рук и ног. У твари не было даже зубов, вместо них дьявол дал отцу жесткие волосяные щетки. И все же, Мойра увидела это сразу и поняла немедленно, отец узнал свою дочь. 
Отец Джабраил свистнул, заставив Мойру повернуться к нему. Кивнул на скулящее существо, прижатое к скале. 
– Убей. 
Мойра сглотнула. 
– Убей. 
Шевельнулся хлыст в левой руке. Правая держала прижатый к боку «упокоитель», его зрачок сорок пятого калибра следил за Мойрой. Та покачала головой, стараясь отползти в сторону. Поводок натянулся, и отец Джабраил покачал головой в ответ. 
– Убей. Быстро, дьяволово отродье. Или умрешь сама. 
Мойра замерла, подумав о нескольких вещах сразу. 
О почти чистой голубой блузе, подаренной Мэри за последний Лов и ждавшей ее в шкафчике. 
О том, что она хотела сегодня выспаться. 
О Господе, любившем жестоко подшутить над своими овцами. 
А потом она развернулась и выполнила требуемое. Голыми руками, быстро и не переставая кричать. Потому что, несмотря на мохнатые щетки, он еще мог говорить. И сознание не потерял. Остановилась Мойра, только когда кровь покрыла ее по пояс. В этот день она так и не надела новую чистую блузу. 

В четырнадцать Мойра уже не была девственницей. На ее спине, плечах и ступнях красовались свежие тату, сделанные ночами в казарме, а список упокоенных ею дьяволовых детей мог заполнить небольшую записную книжку. В день рождения, именно так, Мойру разбудили и отправили в командорию. Прикрепили к молодому командору, сдающему экзамен на право носить кресты на наплечниках. Его звали Марк. 

Pt. 13: The frayed ends of sanity

Мертвые не кусаются.
Они просто жрут.
Полковник Шепард, Седьмой рейнджерский

Здесь было заметно теплее. Пар уже не клубился, лишь чуть показывался на выдохе. И свет, идущий из-за панелей, закрывающих стены, лился другой. Не дрожащий серебристо-лунный и не ритмичный ало-багровый. Нет. Из-за темных резных панелей, покрытых поверх дерева лаком, наружу пробивались мертвенно-зеленые ровные блики.
Над блестящими чередующимися черными и белыми плитами под ногами стлался туман. Настоящий, полупрозрачный на уровне пояса и непроглядный у колен туман. Подкрашенный зеленью и переливающийся изумрудными искрами, он завивался спиралями и растекался в стороны болотной тинистой пленкой.
Звук шагов прятался в лениво-густых завитках, пропадал, растворяясь в ровном гулком шипении, идущем со всех сторон. Скрип кожаных ремней отражался от низких стен и потолка, выгнутого полукругом, и окончательно пропадал в темных, матово поблескивающих листьях странных растений вдоль стен. Широкие керамические горшки, державшие их в прошлой жизни, резко выстрелили под ногами звуком ломающихся костей.
Туман пах. Не водой или грибной сыростью, нет. Воздух, странно сухой и удивительно легкий, пах плохо. Сладко и резко. Гнилью и формалином, смертью и тем, что случается после нее. Моргом, где сломались холодильники и в прозекторской кипит работа.
Запах сбивал с толку. Окутывал со всех сторон, налегал на плечи, стараясь заставить остановиться и ждать. Тех, кто пах именно так, боятся. И как не хватало сейчас маски с баллоном смеси, чтобы дышать только ею… Но его старушка осталась наверху, там, откуда он упал. Чертова сладковатая вонь…
Поднести карабин к лицу и втянуть его запах. Сталь, нагревшийся пластик, пот на кончиках пальцев, смазка и сгоревший порох. Именно так сейчас пахнет надежда.
Усталость обнимала мягкой медвежьей лапой. Давила на спину, на шею, на плечи, натруженные весом наплечников и нагрудника. И чуть отступала, если провести пальцами по двум царапинам, вскрывшим металл посередине. Памяти о сгоревшей твари и ее когтях.
Зелень потайных светильников успокаивала, чуть ли не заставляя веки слипаться. Пришлось потратить драгоценную воду, вылив немного на голову. Рассчитывать встретить здесь родник или хороший колодец? Глупости. А пить консервированную воду можно, только если она в банках из запасов КША, строивших подземелье. Пока такие не попадались.
Из-за спины еле слышно рокотала «Велкро Флай», запущенная на повтор. Дико звучащая посреди безумия, царящего вокруг. Но удивляться песне, пусть и играющей в работающем лифте посреди преддверия Ада? Это глупо.
До развилки, разделившей коридор на два, добрался без проблем. Замер, затаившись за пока еще стоящим, но сильно проржавевшим шкафом со стеклянной дверцей. Хотя нет, это не шкаф. Аппарат по продаже жевательной резинки, лимонада и прочей ерунды. Он видел такой один раз во Фриско. Правда, из него продавались презервативы, сигареты и банки с пивом. Здесь, если судить по остаткам красной краски, когда-то лежала обычная кола.
Черные листья ближайшего куста мерзко шевелились за спиной. Тянулись, расправляя мясистые блестящие ленты, сплошь покрытые мелкими зубчиками, посверкивающими алмазными кромками. Пришлось отодвинуться как можно дальше. Подошва за что-то зацепилась, оглушительно громко скрипнув твердым и острым по плитке пола. Туман от движения чуть подался, расходясь в стороны. Белевшая под ногой берцовая кость скрипнула острым обломком, когда подошва осторожно опустилась рядом.
Вот так… Растения тоже работают стражами, охраняя подходы к Козлоногому. Ад, как он есть. Что ожидать впереди? Замаскированных ловушек с дьявольским семенем, ни разу пока не встретившимся?
Правый или левый? Почему-то пришло решение двигаться в левый. То ли из-за тишины, царившей в нем, то ли по какой-то иной причине.
Снова идти вперед, осторожно и размеренно, просчитывая каждый шаг. Если ты один посреди чертова дома дьявола на земле, больше никак и не получится. Говорят, до Бойни в ходу были искусственные бойцы. Перед самым открытием Врат, из которых вышла Бездна. Сталкиваться с такими не приходилось. Говорят, те могли просчитать разведку, оборону и нападение за пару секунд и атаковать мгновенно. Точно зная, где должен ожидать противник. Не помешало бы такое умение прямо сейчас.
Зашипело. Прямо впереди. Через туман, мешающий рассмотреть хоть что-то, пробилось бледное движущееся пятно. Женщина? Женщина.
Отступить, спрятаться в тень, прикрываясь металлом умершего холодильника. Замереть.
Изможденная, с выступающими ребрами, длинными спутанными волосами, закрывающими лицо. Даже не пришлось удивляться отсутствию одежды. Кожа говорила сама за себя. Покрытая сеткой тату, переплетающихся в странном узоре, идущая прямо на человека. Не сворачивающая, бесшумно и безмолвно. Хотя… шипение доносилось с ее стороны. Прямо из-за пелены волос, закрывающей лицо.
Туман заволновался, незаметно поднявшись до груди. Ствол «ли» смотрел прямо в ее лицо. Стрелять, если можно пройти незаметно, не хотелось. Женщина подняла голову, одним неуловимым движением убирая волосы с лица. И взглянула прямо в тень, на прячущегося человека. Черными, без радужки и белка, мертвыми змеиными глазами, пересекаемыми еле заметной алой щелочкой. Улыбнулась, превратившись в аллигатора, и ушла в туман, окунувшись по самую макушку. Плавно и даже красиво.
Чертова ведьма…
Он подался назад, присел и застыл, водя карабином из стороны в сторону. В этот момент автомат с газировкой дождался своего часа. Движение в постоянно дрожащей зелени он уловил краем глаза, почти решившись на не самый умный, но самый отчаянный шаг.
Металлическая коробка, жалобно звякнув и громко хрустнув стеклом дверки, рухнула, перегораживая коридор и разбрасывая в стороны испуганно шарахнувшийся туман. Зеленоватые густые хлопья разошлись, как волны после падения камня. Мелькнуло бледное тело, неимоверно быстро перебирающее руками и ногами. Черные полосы племенного тату лакота, бегущие по гибкому телу, шевелились живыми змеями.
Ее чуть задело, самым краешком. Сняло кожу, будто шлифовальный круг прошелся по плечу. Красное раскрасило белое, уже теряющееся в зелени вновь сгустившегося тумана. Карабин рявкнул, отправив две пули ей вслед. Гулко щелкнуло, когда те утонули в мягком мхе и плесени, ползущим по стене. В ответ, вырвавшись из кружащихся туманных язычков, хлестнуло что-то, блеснувшее в слабом свете.
Зашипело на плече, ударило в нос едким запахом. Пришлось вытаскивать клинок, срезая ремень, крепящий наплечник к нагруднику. Кожа шипела, разъедаемая плевком чертовой ведьмы. Два куска куртки удалось обогнуть лезвием и снять сразу. Третий, не поддающийся, напоследок подарил взрезанную мышцу на груди.
Ждать, пока он приведет себя в порядок, женщина-лакота не стала. Она снова вынырнула из тумана, и он ударил наугад. Клинок зацепил ее лишь кончиком. Худая и жутко сильная рука ударила по кулаку с тесаком ребром и по запястью с внутренней стороны. Нервы щелкнули электрическим разрядом, отдавшись белой вспышкой боли.
Получилось ударить ее под ребра стволом карабина. Лакота кхекнула, чихнула, плюнув под ноги новым блестящим сгустком. На полу тут же зашипело, повалил тот самый едкий запах. Мелькнуло бледное, звонко шлепнуло, холодная ступня приложила прямо по лицу, вывернувшись под немыслимым углом. Правую сторону обожгло, как после точного удара опытного боксера. Тут же к лицу как будто прижали плотную тугую подушку. Глаз заслезился, почти не видя.
Ударившись о стену и пытаясь поймать ведьму оставшимся левым глазом, вскинул карабин. Но лакота оказалась быстрее. Наотмашь хлестнула растопыренными пальцами по лицу, целясь острыми отросшими ногтями во второй глаз. Пули ушли вбок, лишь одна чиркнула по бедру, вздувшемуся узлами мышц. Темные капельки побежали по мучнисто-белой коже, отлетели в сторону, попав на что-то, влажно чавкнувшее.
Второй удар ноги попал в руку, чуть выше внутреннего сгиба локтя. Мускулы сжались, заныли, отказываясь работать. Хренова ступня ударила в грудь. Плевать ведьма-лакота хотела на осторожность и на знаки Господа Истинного. Удар отозвался в груди, выбив воздух. Он захрипел, хватая воздух широко раскрытым ртом и выплевывая остатки слюны. И тут же захрипел еще раз. Только теперь из-за ведьмы.
Длинные тонко-стальные пальцы, влажно хрустнув, подались вперед, становясь еще длиннее. Обхватили шею, почти сомкнувшись сзади, под затылком. Миг, и хрипеть пришлось вися в воздухе, влипнув спиной в плесень и мох. Крохотные зелено-черные частички взметнулись в воздух, налипнув на лицо и чуть не попав в рот, широко раскрытый и пытающийся втянуть кислород.
Застучало в висках, мир налился оттенками красного. Лакота, оскалившись в зубастой улыбке, зашипела. Разинула пасть еще шире, скользко блеснув длинным узким языком. Хрипнула, набирая воздуха, вздувая мешочки-железы на шее, чуть ниже ушей. Ударил ее рукой, едва дотянувшись до груди. Удар вышел слабым, ни на что не годным. Ногами сучить она не давала, второй рукой прижав таз к стене и проткнув ногтями кожу и мышцы.
Стучало все сильнее, мешки под кожей, бледной, с черными ниточками вен, надувались сильнее. Блестящие глаза довольно щурились, глядя на человека. А он все бил и бил левой рукой. Потому что правая была занята.
Чертова индейская сука и ее хреновы ведьмины фокусы отсосут. Правую ладонь обожгло резкой болью, но плевать он на это хотел. Рывком на себя руку с единственным доступным оружием. Темные зубчатые листья дерьмового кактуса-людоеда, живущего в разбитом горшке, упали на ее плечо. На, сука, лови подарок!
Ведьма вздрогнула, когда проголодавшаяся дрянь выпустила руку чужака и вгрызлась в ее плоть. Да, да, тварь, так тебе! Догадка оказалась верной. Листья, шелестя и влажно чмокая, выстреливали один за другим, обхватывая бледную кожу с татуировками.
Зубастый рот дрогнул, мешки-железы зашевелились, став почти прозрачными. Ведьма взвизгнула, взвыла зло и недовольно и отпустила человека. Он рухнул на пол. Ногти, пробившие одежду, пояс, кожу и мышцы, вышли, словно ржавые гвозди из тугой доски. Обожгло болью, но сразу стало не важно. Над головой зашипело, в ответ густо зашелестело листьями.
Откатившись в сторону, ничего не видя в плотном тумане, он вскинул «ли». Черт с ними, с дырками в животе, черт со всем остальным. Встать, вскидывая карабин и целясь ей в голову. Приклад в плечо, переключатель на автоматический, палец на скобу, щекой к пластику. И вынырнуть из зеленой тихой смерти, так и рвущейся в глотку, нос и легкие.
Ведьма-лакота почти справилась. Темный поблескивающий куст, желавший ею закусить, истлел практически полностью. Оставшиеся, самые длинные и широкие листья не сдавались, обдираемые с тела, залитого кровью. Не стоило давать ей закончить. Совершенно не стоило.
Лакота не ожидала, что человек встанет. Черные зеркала глаз на какой-то миг стали нормальными. Почти нормальными. И испуганными. На кратенький миг, между щелчком бойка по капсюлю патрона, крохотным взрывом, взметнувшим пламя и дымок, выбивший наружу резь сгорающего пороха, и пулей, крутящейся со скоростью ядерной боеголовки, одетой в медную рубашку пулей с острым широким концом, вошедшей прямо в голову, чуть выше уха и чуть ниже макушки. Хруст, влажный всплеск, липкий шлепок о стену, глухой удар отброшенного тела. И второй, третий выстрел, так, чтобы наверняка. Пули рассекли лицо по диагонали, выбив наружу костяную крошку и вылетающие зубы. Плесень со мхом стали бурыми, скользко поблескивающими, украсились длинными волосами.
Стена холодила спину. Холод продирался через куртку и ремни. Задрать рубашку, посмотреть… Чертова хрень! Рука сама собой вскинула карабин, в мелкие осколки размолотив выстрелом голову лакоты. Чертова тварь!
Чуть ниже пупка темнели три дырки. Мизинец прошелся вскользь, оставив глубокий порез, не более. Да какая разница? Что она раньше рвала своими черными острыми ногтями? Получить заразу в кровь… не хотелось. Да и кровь не останавливалась. Понемногу, но текла, стекала тонкими непрерывными струйками. Что остается? Хренова ведьма, чтоб ее!
Сесть, задрав рубашку. Снимать нагрудник долго и опасно. От такой кровопотери умрешь не сразу, в отличие от нового хищного вмешательства. Патрон для «винчестера», вскрыть и аккуратно присыпать каждую дырку порохом. Спички? Спички есть у каждого «пустынного брата». Без них никак. И, да, содрав наплечник, и так не держащийся на одном ремне, срезать один из ремешков. Зажать в зубах. Три дырки, три одинаковые огненные боли. Чудесно.
…больно… пламя ест плоть… больно…
На какой-то миг все же провалился в мельтешащую тьму. Позже в голове прояснилось, но хотелось плюнуть на все и не вставать. Так и остаться здесь, лежать почти трупом и никуда не идти.
Но он встал, конечно. Воняло паленым мясом. Тратить воду, чтобы смыть с живота кровь, он не стал. Во фляге и так плескалось не больше половины. Второй наплечник пошел вслед за первым. Баланс плохой, придется оставить только нагрудник. Подобрать тесак, подобрать тесак!
Чуть покачивало. В подсумке совсем согрелись оставшиеся полоски вяленого мяса. Прожевал один, стараясь проглотить только со слюной. И…
Бой оказался не просто схваткой. Бой подарил возможность идти к цели по маршруту. Тонкую табличку из пейперпласта, когда-то висевшую на стене, бой освободил, когда ведьма падала на пол.
Схема бункера, с лестницами, коридорами и лифтами. Это пятый подземный этаж. Нет, третий, третий, уголок просто заляпан. И сейчас он вот здесь. Впереди лестница, через три поворота и два больших помещения. И парочку поменьше. Это если идти именно здесь. Если вернуться, пойдя по правому коридору, получится выйти раньше. Но что-то не нравилось в проходе через пять крохотных офисов, помеченных значком биологической опасности. И возвращаться не хотелось. Иногда длинный путь короче.
Жаль, что он не прихватил еще кусков от плаща храмовника. Пригодились бы, живот замотать. Но придется идти как есть. Вставить полный магазин. Подтянуть ремни. Глотнуть, мать ее, остатков воды. И, не удержавшись, пнуть бесформенное месиво, оставшееся от головы лакоты. Ему еще повезло… никакая она не ведьма. Окажись здесь другая, хотя бы на четверть силой, как Алый Ворон, остался бы здесь гнить. А так – повезло.
Туман лежал все так же ровно и лишь лениво перекатывался. Заполнял пространство, но уже не так плотно. Вернулся на уровень пояса полупрозрачной дымкой, лишь понизу, у колен, перекатываясь волнами густой зеленоватой смолы. Хотя есть и хорошее: под ногами больше не хрустели останки мертвецов.
Стараясь обходить хищные злобные кактусы, двинулся дальше. Осторожно, прижимаясь к стенам, стараясь не задеть и их тоже. Любой толчок, плечом, ногой, подсумком, и в воздухе тут же клубится облачко плесени и мелкого мха. Что случится, если вдохнешь… неизвестно. Проверять не хотелось.
Работать в одиночку тяжело. На самом деле тяжело. Когда прикрыта спина, чувствуешь себя увереннее. Когда прикрыт один из флангов, можно драться со всем миром. Только вот ему никто и ничего не прикрывал. Экспедиция казалась сейчас не просто безумной. Она казалась искренне глупой. Если бы не то, что он до сих пор жив и готов бороться дальше. А бороться, до самого конца, хотелось все так же сильно. Слабость, замутившая сознание, удрала, стоило привести в порядок амуницию. Дед бы гордился. Наверное.
Из тумана выплывали новые странные вещи. Как странные? Странными они стали именно здесь.
Стойка-рецепция, густо поросшая гибкими лианами. Над ней, под ковром мха, лишайника и вездесущей плесени, еще виднелся щит с портретом Мак-Джи, последнего президента КША, мертвенное лицо генерала Ли и герб конфедератов. Наверное, здесь сидел дежурный. Да, так и есть. Он и сейчас здесь сидит. Его плоть объедена временем и падальщиками, кости кажутся стеклянными и чуть заметно светятся привычным уже зеленоватым светом.
Снова стало жаль маску, оставшуюся наверху. Но, хорошенько подумав, жалеть он перестал. Маска здесь – иллюзия защищенности, не больше. Командор не говорил про радиацию, а светиться скалящийся скелет мог и благодаря козням Козлоногого. Такое дикое чувство юмора, как у него и его детишек, еще поискать.
В длинном низком холме, торчащем у противоположной стенки, удалось признать диван. Такой же был у Шепарда в кабинете. Наверное, все кабинеты военных комплектуются именно такими диванами. Хотя этот очень точно маскировался под огромную кочку, сплошь покрытую острой травой. Ему бы еще пару цветочков, так, натурально, могила могилой. Не хватает только грубого каменного креста.
Вместо него на плотной зеленой поросли лежит череп. Совсем обычный, если не считать зубов, куда больше подходящих бладтерьеру. И размера немного не человеческого. Немного… медвежьего, что ли. Сталкиваться здесь с медведем не хотелось совершенно. Если бы была третья рука, сейчас бы в ней красовалось обрезанное ружье. И зарядил бы в нее два из трех патронов с картечью. На всякий случай.
Когда впереди, не скрываясь, возник силуэт, поначалу даже не поверилось. Но тот, высокий, сгорбленный, никуда не делся. Лишь чуть поднял вверх руки, тут же украсившиеся двумя багровыми сгустками. Хотелось дать тумака самому себе за недавние мысли об Алом Вороне. Кто еще может вырастить на ладони пылающий шар, если не серьезное дитя местного хозяина? Вот-вот, именно так.
Сгусток огня прочертил в воздухе след, несясь к нему, нарушителю границы и убийце. И хорошо, если бы он просто летел. Очень не нравилась его траектория, неожиданно четкая и ведущая прямо к человеку с карабином «ли» в руках.
Заряжать двустволку не требовалось, патроны давно ждали своего часа. А вот выстрелить, прицелившись в ревущий шар, времени почти не хватило. Почти.
Дробь остановила его, разметав на десятки яростных огоньков, брызнувших в стороны. Затрещало, кажущееся влажным и живым покрытие по сторонам тут же занялось. Пламя брызгало искрами, чадящими и разлетающимися крохотными точками. Дым повалил почти сразу, серый и резкий.
Силуэт, не издав ни звука, двинулся вперед, взмахом отправив в полет следующий шар и готовя новый, волчком растущий на пустой ладони. Зеленые отсветы мелькнули по длинному плащу, шляпе-стетсону и лицу. Вместо лица… такого не должно быть. Но здесь, в Землях Дьявола, становилось возможным даже несбыточное.
Слуга Козлоногого, плавно и быстро двигающийся вперед, явно не пользовался популярностью у женщин. Сложно быть дамским угодником, когда вместо лица у тебя почти маска. Злобная, с бугрящейся сожженной кожей, безносая, с тугой повязкой поперек лица. Глаза прятались за зеркальными стеклами, утонувшими в коже пыльной маски. Сгоревшие губы не закрывали зубов, скалящихся в ухмылке. Торчащий вперед острый подбородок по самому низу полностью состоял из кости челюсти. К ней стальными скобами кто-то прилепил лоскуты кожи, идущей от нижней губы. Вернее, ее остатков.
Перезаряжать на бегу огрызок двустволки неудобно. Да и не стоило. А вот уклониться от ревущего сгустка огня – это обязательно. Тот разлетелся напалмом над головой, лопнув от копившейся дикой энергии. Ожгло ухо, скользнуло по шее, заставив скрипнуть зубами от пока еще не испытанной боли. Туман разошелся хлопьями, пропуская бегущего человека. Навстречу, постепенно ускоряясь, летело злющее нечто.
Не дать сделать второй шар. Сбить первый. Добраться и всадить полный магазин «ли» в не самого вроде бы опасного противника. Просто. Но не получилось. Хотя только что скрутившийся шар брызнул содержимым, лишь оторвавшись от ладони. Плеснуло огнем, жидким полыхающим золотом окатившим рукав плаща хозяина. А пули карабина никакого результата не дали.
Вошли прямо в грудь, выбив небольшие фонтанчики крови… и все. Пылающий кулак врезался в голову, прикрытую торопливо выставленным карабином. Отшвырнуло вбок, в стену, горящая рука ударила вновь, круша металл «ли», ломая казавшееся таким надежным оружие.
Мере слетела с пояса. Ударила наискось, с хрустом сломав сустав. Существо вздрогнуло, хрипло кашлянув через зубы. На свободной руке родился крутящийся огненный шарик, тут же спущенный с цепи. Голову в сторону, и пламя лижет правую щеку и шею. Боль стреляет в стороны, с треском хватает кожу, стягивая ее к себе. Та лопается, выпуская наружу тут же запекшуюся от жара кровь.
Мере бьет еще раз, подрубая ногу ублюдка, заставляя того завалиться вбок и назад. Пылающая правая висит вдоль тела и только трещит, стукаясь об пол. Левая делает движение кистью, круговое и явно привычное. Красная ороговевшая кожа светится изнутри, на глазах закипая не шаром… Нет! Наружу рвется разъяренный фонтан настоящей лавы, сметающий все на своем пути. Тянется к человечку, решившему бороться с хозяином огня, тянется, тянется… успевает лизнуть лишь каблук левого сапога.
На ходу – мере вниз, резко, метясь в голову. Тварь шипит и отклоняется. Железное дерево бьет по ключице, ломая ее, вгоняя осколки в тело. Рев, рывок вперед… раскаленные пальцы хватают ускользающего врага за лодыжку.
Боль разрывает ногу, скручивает пополам, заставляя кричать. Кожа сапога шипит, занимается пламенем и чернеет, пальцы урода в маске сжимаются тисками. Боль рвется наружу вместе с криком, вздымается красной, густой бурлящей волной, накрывает с головой…
Мир алеет. Мир вырезается из кровавой пелены черными контурами. Мир ждет.
Коридоры и тоннели огромного бункера пропитались многим за многие годы Бойни. Бойня захватила кусок пустыни разом, оторвала из мира людей и бросила отбитым куском мяса на малиново-жаркий противень новой жизни. Или того, что заменило жизнь. Гарнизон бункера оказался для Бойни жиром для бифштекса. Вскипевшим, сгоревшим, превратившимся в гарь в самых раскаленных местах.
Боль, насилие, жажда смерти, жажда убивать, ненависть, отчаяние… Ужасная смесь демонического коктейля, замешанного рогатым барменом для аперитива. Огромный кусок скалы, лежавшей посреди Мохаве, прорытый, пробитый и пройденный людьми, перестал быть военно-научным объектом. Вот только ясно это стало только сейчас.
Ничего не проходит бесследно. Особенно в крохотном мире, спрятанном внутри огромного. В том, где смерти и мучения перетекли через край чаши терпения. И людского, и Господня. Крохотный мир под землей всегда ждал нового пойла, несущего утоление его постоянной жажде. Той, которую не унять водой, джином или бурбоном. Той, что уходит лишь с соленым привкусом и разводами всех оттенков красного на зубах и подбородке.
Этот дикий жуткий мир дождался. Он не знал лишь одного: теперь боль пришла к его детям. Потому что каждая полоска моко, выбитая костяными иглами в лачуге старого мудрого Чоу, сделана только по делу. Чтобы впитать в себя капельку того, что потратил ее хозяин, борясь за людей с демонами. Время пришло.

…Ворота Хаамонга-А-Таматауэнга скрипят старыми резными досками. Дрожат выделанные кожи павших вождей, прибитые к ним их же позвонками. Смеются духи-вару, охраняющие дом Тама, ждут, когда их вновь выкрасят в ярко-алый, добыв его из жил противников. О да! Ворота длинного дома из перевернутого каноэ открываются. 
Воет Тафериматэ, ветер, рвущий паруса и врагов. Скоро ему разносить дым сгорающих тел павших воинов, скоро ему нести запах пролитой крови, пугая выживших. Скрипят старые ворота. 
Поет, захлебываясь от радости, Хинуитэпоа, хозяйка смерти, украшенная черепами павших. Скоро она спляшет хаку на выпотрошенных трупах врагов. Скоро она вкусит их плоть, их печень, их сладкий мозг из костей. Наестся досыта, обжираясь, отрыгивая и снова запихивая в рот сердца и мясо павших от рук последнего воина-арики. 
Великий Таматауэнга открывает ворота своего дома. Великий отец воинов, битв и войны потрясает резной палицей, ревет, начиная танец перу-перу. Он не забыт, он жив, он готов потрошить любого, вставшего на его пути. Ведь последний арики дождался своего часа. Последний арики, схваченный демоном-вароа, воззвал к нему, великому отцу мужчин Ао-Теа-Роа, детей Длинного Белого Облака. И он ответил. Старый, суровый, хромающий, украшенный татуировкой-моко бог-воин. Он ответил… 

Ва! Боль не убивает воина. Воина убивает другое. Ва! Связки выдержали, прыжок оказался верным. Развернуться, выхватывая мачете и одновременно нанося удар мере. Старушкой мере, разбившей за свою жизнь не один десяток черепов. Ва!
Трещит лицевая кость, еле прикрытая туго натянутой оплавленной кожей. Трещит вместе с нижней челюстью, разлетающейся брызгами, проваливающейся внутрь пробоиной, скрипящей крошащимися зубами. Обгоревший хрипит, огонь с руки перекидывается на стену позади. Та вспыхивает, разгорается сразу, жарко, пузырясь пластиком, заросшим сверху плесенью.
Сталь догоняет, бьет точно между плечом и шеей, плавным скользящим движением, забирающим вверх. Скрипит разрубаемый и разваливающийся, как под мясницким топором, позвонок. Фонтан бьет влево и вверх, шипит, падая на пламя, испаряется. Голова подлетает в воздух, крутится, устремляясь в огонь, только что созданный ее хозяином.
Не попадает. Амок рвет душу арики, превращает в зверя. Зверь не уважает врага. Зверь жаждет доказать свою силу.
Удар ногой, голова летит по кривой туда, где зверь, только что бывший человеком, должен найти свое. Своих соплеменников, свою женщину. Кровь летит вниз каплями, строчит вспыхивающую неожиданно дорожку огня, указывающую путь дальше. Зверь принюхивается, воет, торжествует, бежит. Зверю не нужны металлические орудия, плюющиеся огнем. У зверя есть мере и надежный клинок.
Прыжками, время не ждет. Алые отсветы, подаренные отцом битв последнему из своих детей, ведут и направляют. Запахи открывают все и всех. Звуки выдают каждого и каждую с головой. Все становится ясным, все превращается в оружие. Ва! Кровь для Таматауэнги не стоит лить на алтарь. Его алтарь – поле боя. Любое, где угодно, с кем угодно. Каматэ!
Туман разлетается, сапоги выбивают дробь, выдавая с головой. Нужно защитить то, что дорого? Напади первым. Не дай напасть и сделать зло. Так правильно.
Первый длинный ангар встретил темнотой, прореженной лишь несколькими работающими прожекторами и горящими, но не дымящими кострами. Пламя, зеленовато-голубое, не дергалось, мерно колыхаясь высокими языками.
Несколько останков грузовиков, броневик и вездеходы. Длинный ряд бочек с газолином, крохотная кабинка дежурного, уходящий вверх пандус, замурованный стальной покореженной плитой.
И скелеты, разложенные по полу в затейливом лабиринте. Скелеты убитых ударами, раскроившими черепа, скелеты в истлевшей серой униформе конфедератов. В центре, куда указывают пальцы каждого принесенного в жертву солдата, пусто. Но запах выдает с головой. Тварь, получившая гекатомбу, еще здесь. И она не одна. Демон-привратник Козлоногого и его слуги. Зверь-арики несется, пригибаясь к бетону, летит к центру лабиринта, выманивая врагов.
Темнота выплевывает их. Трех бывших лаборантов, еще носящих зеленоватые костюмы медицинской службы. Сухие, искореженные тела, разбухшие головы с огромными глазами лемуров, привыкших жить среди черноты теней. Почти люди, хотя у людей колени не гнутся в обратную сторону. И люди не желают тут же расколоть голову первому встречному длинными кувалдами, когда-то необходимыми водителям, убитым ими. И люди не вешают на шеи ожерелья из вырванных нижних челюстей, раскрашивая их узором из бурых завитков. А если вешают, то это точно не люди. А чудовища, демоны, монстры, дети Козлоногого. Их убивают.
На бегу подхватить расколотую в длину бедренную кость. Острую, как копейный наконечник огочи. Развернуться к ближайшему лаборанту, двинуться к нему и, почти добежав, обмануть. Прыгнуть, перелетая через сутулую фигуру, приземлиться прямо за следующим. С размаху, не останавливаясь, вогнать кость в горло, до отполированной зубами и временем головки. Рвануть на себя, раздирая бывшему человеку трахею, связки, сосуды, мышцы.
Развернуться к первому, встречая уже готовым тесаком, разрезавшим тяжелый воздух свистом броска. Широкая заточенная полоса врубается, куда и метился зверь-арики, от левого глаза и до носа. Лаборант падает, роняя кувалду, тут же подхваченную рукой его убийцы. Удар, один, чтобы наверняка, сзади и сбоку, в темя. Хруст, всплеск, глухой удар о бетон. Остался один.
Гулко ухнуло прямо над головой. Амок дарит многое, и чутье в первую очередь. Чуть пригнулся, и металл рассек только воздух и раскрошил бетон, врубившись в него. Существу пришлось хуже. Мере не промахивается, когда ее держит настоящий арики. И сейчас не промахнулась.
Позади взревело. Хозяин ангара пришел за своим. Зверь-арики оглянулся, всматриваясь в темноту. Да… привратник появился именно со стороны, ведущей его к цели. Зверь-арики криво ухмыльнулся, разглядев чуть блестящую тушу, приближающуюся к нему.
Ослабевшим и непонимающим людям, коснувшимся Бойни, тварь точно казалась всемогущим демоном. Как и те нелюди в зеленых костюмах, создавшие ее. Вот только все меняется. И арики, родившийся, выросший и живущий в Бойне, убивающий детей Козлоногого, спасающий людей от порождений дьявольского семени и видевший многое… думал иначе.
Огромная и неповоротливая тварь. Выращенная здесь и сопряженная с даром демона, живущего в бункере. Еще сутки назад думалось бы только о вратах, выпустивших его из преисподней. Как быстро меняются незыблемые истины.
Привратник вышел на свет костров. Шумно втянул воздух обрубком носа, прикрытым грязной, потемневшей повязкой. Растянул вислые губы, блеснув неожиданно мелкими зубами, и нашел врага, убившего его слуг, темными бусинками глаз. Фыркнул, выбросив блестящие капли, засопел, чуть нагнувшись. И взорвался неожиданно быстрой рысью, топоча ножищами без обуви.
Блекло-серый, закутанный в сорванный с грузовика тент с прорезанными дырками для рук и ног. Если бы демон был настоящим, было бы так? Вряд ли… Значит, его можно убить. С трудом, но без уловок. Это не ведьма, управляющая мертвыми порождениями Земли Дьявола. Это всего-навсего огромный кусок мяса и жира. Пусть и оказавшийся странно быстрым.
Из оружия… что-то, сделанное из рессоры от грузовика. Выпрямленное, заточенное, прикрученное болтами и гайками к толстой трубе и обмотанное посередке ремнями от карабинов. Грубое, страшное оружие. Особенно в руках-лапах такого чудовища. Футов семь с половиной ростом, и это сгорбившись. Вес… даже страшно представить. Четыреста-пятьсот фунтов, не меньше.
Уйти с линии атаки. Метнуться вбок, к одному из грузовиков. На платформе горбится кран с мощной стрелой. Чудовищная тварь еще не понимает, но конец у нее будет не героический. Мерзкий такой конец, совершенно некрасивый. Хотя смерть красивой и не бывает. Никогда.
Привратник развернулся споро, но не успел сделать что-то, чтобы догнать. Потопал, стараясь зацепить ножом-копьем, но уже уставая. Сил хватило на первый рывок, как и думалось. Беги, беги, мешок с жиром. Амок почти спал, и проснувшийся «пустынный брат» четко знал одно: заряд картечи всегда лучше хорошего ножа. Даже если заряжен в старенький двуствольный обрубок. Особенно если стрелять не в голову, куда можно и не попасть в темноте, а в толстые слоновьи колени. Главное – выждать момент.
Стволы грохнули почти одновременно, круша кости и суставы. Привратник взревел, взмахнув лапищей и швырнув свою железку. Та свистнула и загудела, пробив кабину и застряв. Но крюк крана уже пришел в действие, раскачался и полетел вперед.
Привратник успел поднять руку, опираясь только на правую, тяжело раскорячившись. Чудовищно толстой лапы не хватило для защиты. Человек-зверь оказался быстрее. Крюк ударил в грудину сбоку, вмялся, пробив ребра и погрузившись вовнутрь. Демон заревел, забулькал раздувшимся горлом. Грузовик захрустел металлом, подающимся под весом чудовища. Лязгнуло, платформа дернулась, проваливаясь вниз… и застыла. Намертво.
Сила и вес сделали привратнику только хуже. Мосты, проломившись в нескольких местах, уперлись, сцепившись местами разломов. Запаса прочности тяжелого армейского автомобиля хватило. Осталось только повернуть рычаг механического подъема стрелы, встроенного для аварийных случаев. Лишь бы выдержали шестерни и поршни. И каркас самого крана, рассчитанного на удаление сожженной техники. Ведь время не щадит ничего.
Выдержали. Крюк пошел вверх, следуя за стрелой. Противовес крана, срабатывающий один раз, лязгнул, опускаясь. Демон рыкнул, попытавшись сорваться… и замер, лишь изредка всхрапывая лопающимися темными пузырями из пасти, разодранной во время рева. Накатила тишина. Только скрипел успокаивающийся металл и влажно хлюпало, вытекая из искореженной туши.
Алое и почти успокоившееся в арики недовольно шевельнулось, не желая уходить просто так. Не согласиться с ним не получалось. Дар отца воинов не стоит тратить, не давая ему пищи.
Козлоногий не владел легионами демонов, прячущихся в черноте подземелья. Но даже редких оставшихся слуг хватало на многое. Алого безумия, полыхающего внутри, хватит ненадолго. Его надо принять. Плата? Плата наступит. Но в свое время.
Вперед.
Вверх по широкому пандусу, покрытому засохшей хрустящей грязью. Амок злился, но терпел воняющий порохом огрызок, заряженный последними патронами. Пользы больше, чем вреда. Результат нравился даже пославшему боевое безумие.
Стены, плавно уходящие вверх и в сторону, блестели потеками. Масляная слизь, влажно перетекающая по ним, не стекала вниз. Она ползла из щелей бетонного пола, била наотмашь резью разложения, плевалась мириадами белесых жирных личинок, купающихся в ней. Грязь под ногами уже не хрустела, она превратилась в вязкую серую смолу. Чвак-чвак, сапоги желали остаться в жирном клее, чавк-чавк, идти становилось все сложнее.
Двери в конце пандуса разошлись, тихо зашипев. Два храмовника. Бледные пористые лица с выступившими черными сосудами. Направленные на пандус карабин и, надо же, «упокойник». Отец войны тут ни при чем, если только не договорился о такой удаче с Господом христиан, сделавших оружие.
Храмовники не успели, как бы щедро ни одарил их хозяин. Свинцовые осы свистнули, чиркнули по голове и плечу, не остановив. Дробь, прилетевшая в ответ, закончила обмен любезностями сразу. Замкнутая комнатенка и рой неровных шариков заряда будто созданы друг для друга. Выстрел, второй, порох рассеивается, пахнет сладкой медью, крик летит вверх, к низкому потолку. Дотянуться, ударить тесаком, отправив ренегата к адским сковородкам, так милостиво обещанным христианам их богом. И внутрь, в крохотную комнатку, ведущую дальше.
Двустволка щелкает, переламываясь. Патроны, два из трех, тут же оказываются в гнездах, блестят латунью донышек. Выход один, через самую обычную дверь. Никаких замков, запоров со штурвалами, ничего. Старенький стол и разломанный стул. Пинком – стол к двери, ненадолго, но задержит. Огрызок в чехол на спине, прыжком к храмовнику с «упокойником». Даже не взяв в руки – узнавание, теплое, как от встречи с другом. Такое почти невозможно, но здесь случилось чудо.
Винтовка легла в ладони удобно, будто создавалась для них. Так и было. Мастер-оружейник Форт-Кросса подгонял оружие братьев, делал его почти индивидуальным. Магазины? Где магазины? Здесь, на умершем храмовнике. Снять, быстро застегнуть пояс, срываясь в бег. По подъему, ведущему в логово чудовища, живущего в глубине горы.
Мерцающий серебристый свет, льющийся сверху, приближался. Никакого неровного камня и аварийного освещения, забранного в решетки. Полированный, зеркально сверкающий гранит, матовые металлические пластины следующей двери, пластик обрамляющих панелей. Он добрался, выжил и дошел. Почти. Осталось немного.
Жаль, но его маску и баллон с дыхательной смесью храмовник с собой не носил. Даже если нашел. Очень жаль.
Именно так подумалось, когда из скрытых полостей у почти разъехавшихся половинок входа зашипело. Лишь мазнуло по лицу холодным газом, под давлением, направленным на человека, бывшего недавно зверем.
Мир свернулся узкой воронкой, закружился, вспыхнул цветастым китайским веером, закрутил в круговерти ярмарочной карусели, переливающейся оттенками алого и багрового.
Дуайт упал на самом пороге дома Козлоногого. Всхрипнул разорвавшимися легкими. И затих. Мир закончился.

Pt. 14: Sad but true

Истина где-то рядом.
Ф. У. Малдер, «полевой» сотрудник Pinkerton National Detective Agency

Капало. Где-то недалеко капало. Дзинь-дзинь, капля за каплей, звонко, ввинчиваясь своей монотонностью в мозг, неожиданно работающий. Дзинь-дзинь-дзинь… хотелось заткнуть уши.
Только руками не пошевелить, если те стянуты за спиной. Умело, не жалеючи. Пальцев не ощущалось. Дерьмовые дела…
Перед глазами поблескивала гладкая отмытая плитка. Много плиток, целый кусок пола в плитках. Чистеньких, белых и смотрящихся после подземелья чертовски по-идиотски. Как будто это все хренов сон, и остается только проснуться. Только боль в теле, изможденном диким напряжением амока, говорила за себя. Во сне такого не случается.
Мускулы, налитые свинцом усталости, ныли. Тревожно и предупреждающе. Да-да, дерьмовее некуда. Теперь не побегаешь пару дней. Да и ходить выйдет плохо, пошатываясь и хватаясь руками за что попало. Если, вот ведь, такое случится. Он же где? Правильно. Под землей. В гостях. У Козлоногого. Кем бы тот ни оказался, вряд ли ему нужен расхаживающий взад-вперед и насвистывающий «Крошку» «пустынный брат».
Интересно… А за каким чертом его оставили в живых?
Ответ пришел вместе со скрипом, накатывающим из-за спины. Повернуться не получилось, лишь поерзать, как выброшенному наружу земляному червю. Или гусенице. Жирной зеленоватой гусенице, что никак не переберется к нужному листочку.
– Смотри, Гарри, дергается.
Гарри не ответил. Только пробулькал что-то невразумительное и засопел. Двое. За спиной. Дерьмовый расклад.
– Поднимай его, Гарри. Клади сюда.
Шлеп-шлеп, что-то, не иначе как рука, пошлепала по твердому. Жизнь налаживается: раз куда-то везут, то вряд ли убьют сразу. Неизвестно, конечно, хорошо это или плохо. Оказаться в плену у ублюдков, поедающих людей заживо, прибивающих к кресту или выбрасывающих под дьяволово семя… может, лучше было бы помереть еще внизу.
Рывок у Гарри оказался грубым и чудовищно сильным. Таким же, как и запах самого Гарри. Или вонь. Так должен вонять огромный хряк на свиноферме, гниющий заживо кандидат на ампутацию и сыр с плесенью для неженок, привозимый порой из Луизианы. Именно так, всем вместе, несло от чертова Гарри. Причина выяснилась быстро, стоило только оказаться на длинной каталке и оглядеться по сторонам.
Гарри не был человеком. Или был, но давно. И даже непонятно, сейчас это именно Гарри или мертвая, поднятая дьявольской силой оболочка? Кряжистая, мощная, опасная, тупая и послушная оболочка. Землисто-бледная, с грубыми шнурами-шрамами, виднеющимися под серой курткой с обрезанными рукавами, вытертыми джинсами и кожаным хирургическим фартуком. С головой в шишках, снулыми мертвыми глазами и остальным лицом, спрятанным под черным платком.
– Редко к нам попадают такие гости… – протянули сбоку и сзади. – Редко.
Женщина. Вроде бы молодая. С явным гортанным индейским акцентом. Ну, а как еще? Та ведьма, погибшая в корале, говорила правду. Шайенны, лакота, апачи, навахо, любые выродки этих племен всегда поддерживали Козлоногого. Гной, столетиями копившийся в нарывах резерваций, прорвало. И его не заткнешь байками миссионеров, политиков или бизнесменов. Сейчас не поможет даже самый надежный способ… выжечь свинцом, сталью и огнем. Ярость краснокожих рвала не только молодежь. Ярость находила лазейки даже в душах стариков, мудрых и многое видевших. Особенно если ярость поддерживается ужасами, наваждениями и посулами демона, прячущегося в глубине Мохаве.
Она выступила вперед. Дуайт дернул лицом. Не видел ее никогда раньше. Но не заметил ничего особо нового. Диковатая красота, подчеркнутая линиями синей и белой краски, черные глаза, черные волосы. Да и красотой назвать ее сложно. Козлоногий давал дары каждому из новых детей, кого-то уродовал, кого-то – наоборот. Эта ведьма явно не казалась парням из резервации красоткой. Она стала ею лишь сейчас.
И, уж куда без них, украшения из костей. Человеческих. Именно из-за них никто и никогда не жалел никого из огочи, проклятых отступников даже среди самих племен бывших хозяев континента. Свобода и вываренные, отполированные, украшенные узорами останки тех, кто говорил, любил, жил. Великолепная смесь.
– Ты боишься, рейнджер?
Дуайт не ответил. Конечно, он боялся. Только глупец не станет бояться здесь.
– Правильно делаешь. Ты просто не представляешь, сколько интересного тебя ждет.
О да, откуда же ему знать?
Накачать высушенной кокой человека или найти медицинскую укладку с бутарфанолом. Взять тонкий острый нож и длинными разрезами, от пояса и выше, спустить кожу к пупку. Привязать ее снизу, чтобы не сильно болталась, добавить наркотика и отпустить бедолагу в пустыню. Принимать солнечные ванны.
Связать голого человека, положить его внутрь бизоньей шкуры, оставив снаружи голову с зашитыми веками, и стянуть края шкуры грубыми нервущимися нитями. Поливать получившуюся личинку водой, день за днем, оставляя под палящим солнцем, ссыхающуюся и стягивающую пленника внутри, ломающую ему ребра и кости. И не забывать кормить и поить, вставляя в горло высушенную трахею того же самого бизона. Кормить человека, лежащего в усыхающей шкуре на жаре, в шкуре с единственным отверстием, из которого и торчит оплавленная солнцем слепая голова.
Зарыть такого же индейца поблизости от муравейника и полить его голову сиропом, протянув дорожку до дома маленьких убийц с острыми жвалами. Набить «пустынного брата» порохом, выпустив наружу фитиль, и поджечь. Прибить к косому кресту священника и, медленно, опаивая его обезболивающим дурманом и перетягивая жгутами обрубки, лишить ног, рук, члена, мошонки, выколоть раскаленным шилом глаза и дать псу отгрызть нос, прижигая раны головешкой от костра. И бросить еще живое существо на пути патруля рейнджеров.
О, да, откуда бы Дуайту знать это? Ведь никогда не доводилось стрелять в голову миссионеру, ушедшему к откочевавшим лакота и пропавшему через неделю?.. Дуайт оскалился.
– Я тебе стану выдирать их один за другим, твои крепкие зубы, – пообещала ведьма, – разомну тебя перед основным блюдом. А когда удалю все, отрежу тебе твой хрен и заставлю жрать сырым. Кусок дерьма трусливый! Продажная тварь!
Глупо спрашивать о продажности и трусости. Дуайт знал ответ. Синий Волк первым подсказал все, что ждет его в плену. Он не белый, он не черный, он почти такой же, как они. Дикарь, идущий рука об руку с охотничьими собаками, носящими кресты на наплечниках. Язычник, воюющий вместе с воинами Церкви Христа. Такому не видать легкой быстрой смерти.
Гарри толкал каталку. Мелькали ровные белые стены, светильники, ни разу не моргнувшие, изредка попадались люди. Просто люди. Обычные, с головой, руками и ногами. Без клыков, шипов, чешуи и рогов.
Пока каталка не остановилась перед стальной дверью, не разъехавшейся в стороны. Ведьма оскалилась, глядя на стража. Высокого, со слишком длинным корпусом, странно гибкого, с застывшим фарфорово-пластиковым лицом-маской. Через зеркала, сияющие на месте глаз, ничего не проглядывало. Существо без видимых усилий держало в руках тяжелый пулемет «браунинг» и не отходило в сторону. Пока ведьма не сняла с пояса небольшой прямоугольник из металла. Страж плавно втек в стену, прижался так сильно, что почти слился с нею. Дверь разъехалась на половины, пропуская каталку. И Дуайт поехал в свой персональный ад. Воняющий дезинфекцией, спиртом, легированной сталью и давней засохшей кровью.
– Ждешь боли? – поинтересовалась ведьма. – Правильно. Только не той, что обещала. К сожалению. Для чего терять такой великолепный экземпляр? Война требует разных ресурсов. Скоро нам потребуется больше хороших бойцов, а не просто мяса, идущего на убой.
И потрепала Дуайта по щеке. Именно тогда он испугался по-настоящему в первый раз.
– Оставайся здесь, Гарри. – Ведьма взялась за ручки каталки. – Тебе дальше нельзя. Ты грязный.
Гарри пробулькал что-то и отошел. Сильный, страшный и послушный. Идеальное существо для своей хозяйки. Такое, каким должен стать Дуайт. И впрямь, лучше бы он умер там, внизу.
– Тебе сюда тоже нельзя, Птица, – прозвучал мужской голос. – Подожди во внешнем коридоре.
– Ночная Птица, док… – Ведьма оскалилась, явно разозлившись. – Ночная!
Лучше бы он не смотрел вверх, прямо в ее раскрывшийся рот. Козлоногий, или как там его, подарил ей вполне красивое новое лицо. И даже неплохие полные сиськи. Только каждый знает, что ведьма все равно остается уродливой. Главное – найти это место. У Ночной Птицы сгнили все зубы. Торчали черными пеньками, так хорошо видимые с каталки. И вряд ли доктор, работающий у хозяина Земель Дьявола, не имел возможности посадить ее в кресло дантиста.
Дуайта закатили внутрь два человека, совершенно одинаковых. В зеленых костюмах, в масках на лицах, со странными приборами на глазах и в прозрачных шапочках, полностью закрывающих волосы. Зашипело, перекрывая сомкнувшуюся дверь тонкой мембраной.
– Разденьте, отмойте, потом дезинфекция и снятие параметров. Надо торопиться!
Каталка разворачивалась бесшумно. Мелькали уже привычные блестящие белые стены, яркий потолок с льющимся светом. Замки ремней, прижимавших Дуайта, мягко щелкнули, но пользы это не принесло. Стянутые руки и ноги не слушались. Но хотя бы снова смотрел, как нормальный человек, стоя, а не лежа. Только радоваться оказалось нечему.
Дуайт почувствовал, как через толстый слой войлока, холод глухих браслетов на запястьях и лодыжках. Веревки упали под ноги, легко разрезанные даже на вид острейшим ножом. Один из лаборантов нажал на что-то, зажужжало, тело, повинуясь механической силе, подалось в стороны. Несколько секунд, и вот он висит, распятый, как апостол Андрей, на стене. Притянут к ее холоду устройством, прячущимся за панелями.
– Уберите свет от его головы.
Сияние, пробивающееся через веки, стало мягче, отдалилось. Дуайт открыл глаза. Присмотрелся, ощутив мерзкое чувство поражения. Вариантов выбраться с победой не виделось. Совершенно.
– Разверните к Источнику.
Оказалось, его притянули не к стене, а к чему-то подвижному, скользящему на роликах в металлических желобах. И когда развернули, захотелось зажмуриться. Лучше бы не смотрел.
У девочек-приемщиц в Форт-Кроссе помещение было таким же. Отделанное плиткой везде, кроме потолка, с металлом столов и желобов. Со шлангами, смывающими с гладких поверхностей остатки требухи и крови после потрошения очередной добычи рейнджеров. Только у девочек было… теснее, темнее и старее. Чистоту они поддерживали так же яростно. Потому как здесь же, где вот-вот кромсали смертоглава, добираясь до его сокровенных дорогих тайн, приходилось резать и зашивать раненых «пустынных братьев».
Во владениях Козлоногого и его подручного, пахнущего хирургией, все выглядело куда лучше. Блестело, переливалось, и даже стерильность сама собой ощущалась на языке и в носу. Не операционная, а зал для приема важных персон с Залива, будь такая штука в фортах. Если бы не хренотень, названная Источником. Сомневаться в словах не приходилось. Смотрелась она дико и чуждо.
Серым блестящим слизнем, едва заметно шевелящимся, штуковина росла прямо из стены. По краям, еле слышно гудя, ее окружали пять больших рыжевато светящихся механизмов. К каждому подведен кабель толщиной с руку Дуайта, оплетенный гофрированным гибким металлом. Ярко горящие голубые электрические дуги, тянувшиеся от механизмов друг к другу, замыкали слизня гудящей границей. Синие тонкие отростки, идущие поверх Источника, потрескивали сильнее.
Несколько больших баллонов, закрепленных понизу и маркированных «биоопасностью», бросались в глаза позже. Шланги, идущие от них к рыжим механизмам, заканчивались клапанами. Одновременно, с равными промежутками в десять секунд, они шипели, выпуская почти невидимые глазу облачка. От прикосновений полупрозрачного газа-аэрозоля серый слизняк, начинавший шевелиться, успокаивался.
Капкан или силок, вот что напоминала сложная механическая паутина. Дуайт покосился в сторону непонятной штуковины, удерживаемой электричеством и газом. Серая мерзкая дрянь отдавала чужим, непонятным, совершенно ненормальным даже здесь.
– Приятно видеть человека, косящегося на объект моих исследований с интересом. – Голос, отдающий приказы, раздался справа. – Обычно, кроме проклятий, богохульств и жалоб, здесь ничего не случается. А сейчас прямо заинтригован, мистер… как вас?
– Оаху.
– Вы полинезиец?
Он остановился напротив. Непримечательное лицо, самое обычное, разве что выбритое так гладко, как редко получится у любого жителя Форта. Скорее, так мог бы выглядеть кто-то из Вегаса или Фриско, обладающий хорошими деньгами. Но не человек, работающий посреди пустыни.
Светлые глаза, светлые волосы, бледная кожа. Белый полупрозрачный комбинезон для операций, фартук из мягкого пластика, высокие, по локоть, плотные резиновые перчатки. И маска для дыхания, сейчас висящая на ремне, спускаясь с шеи на грудь. Гофра шланга уходила за спину, к серебристому баллону, виднеющемуся самым краешком.
– Я маори.
– Как интересно. Редкий экземпляр, жаль даже тратить вас для важной, в общем-то, цели. Вашу голову я бы с удовольствием добавил в коллекцию диковин в кабинете. Думаю, стоит попросить кого-то из ваших кураторов привезти ее потом. Когда вы погибнете, мистер Оаху.
– Обязательно погибну?
– Конечно. Оставлять вас в комплексе бессмысленно. Такие мускулы и рефлексы стоит применять правильно, а не оставлять охранять коридоры и подвалы.
Дуайта раздевали. Срезали одежду, орудуя ножницами и чем-то еще. Порой задевали, и тогда горячие капли стекали по коже тонкими струйками. Болтаться распятым, когда с тебя удаляют одежду, еще то веселье. А когда рядом стоит жаждущий общения садист в костюме врача, становится просто безумно смешно.
Его откатили к дальней стене, зафиксировав ложе-крест на направляющих. И на какое-то время мир пропал, превратившись в тугие потоки воды, бьющей в лицо и по телу.
– …нет особой необходимости, но так лучше… – прорвался голос, как только прекратился обстрел водой. – А, пропустили. Объяснил вам, что подобная дезинфекция была бы необходима в полевых условиях. Но там бы из вас получилось слепить только нечто низшего порядка. А здесь, в лаборатории, судьба ваша сложится иначе, мистер Оаху. Здесь можно заняться вами плотнее, правильнее, добиться более высоких результатов.
– Мне остается порадоваться?
Говорящий улыбнулся.
– Сейчас вас просушат, и мы вернемся к беседе. Говорю же, гости, отличающиеся наличием интеллекта и крепкой нервной системы, встречаются у нас редко. Как же не пообщаться, согласитесь со мной?
Ответ его не интересовал. Лаборанты взялись за вытянутые металлические конусы, расширяющиеся кверху, и начали просушку обжигающим воздухом. Приходилось отворачиваться и стискивать зубы. Но и это закончилось. Одновременно с возвращением общительного вивисектора в прозрачном.
– Да, меня можете называть просто доктор. Без имен, так оно проще и вам и мне, мистер Оаху.
– Как скажете, док. Вы точно не хотите отпустить меня, выслушав благодарности за такой неожиданный и приятный душ? Как в салоне Китти побывал, где дамам гарнизона крутят прически и полируют ноготочки. Часом, не подрабатываете там?
– Дерзите?
– Да. Мне разве остается что-то еще?
– Как приятно общаться с по-настоящему умным собеседником. Хотя, сами понимаете, внешне по вам такого и не скажешь. Совершенно. Дикарь дикарем, как основная масса нашей зубастой стаи. Вы себе представить не можете, как с ними порой сложно.
– У вас интересный акцент, док. Откуда вы?
– Отсюда. Я родился и вырос в этом бункере. И воспитывался моими родителями, пусть земля им будет пухом.
– И все же? Ваши родители очень интересно говорили… никогда не слышал, чтобы так тянули слова. Вы англичанин?
– Господь с вами, мистер Оаху, еще бы мне родство с этими зубастыми наглыми островитянами. Нет-нет, никогда. Пусть моя далекая родина окажется для вас тайной. Все равно вы никак не сможете воспользоваться знаниями о ней. То ли к сожалению, то ли к счастью. Дезинфицируйте.
Голос доктора загудел вздрогнувшей зубастой лентой Джигли. Власти и силы ему хватало на троих, если не больше.
– Вы, мистер Оаху, человек незаурядной храбрости. Вы же, в отличие от братьев-командоров, не обладаете нечеловеческими умениями и навыками. Полагаю, что так. Ну, если не считать за них то психологическое состояние, в каком вы совершили безумно прекрасный проход по брошенным уровням и могильнику. Но… думается мне, мистер Оаху, что тут речь скорее в своеобразных качествах, свойственных вашей национальности, переданных вам, скажем так, с помощью генной памяти. Тем более, такое встречалось не только у воинов маори.
– Что?
– Неясно выразился? Осторожнее, криворукие идиоты! Еще раз проработайте раствором его живот! А, да, вернемся к нашим… м-м-м… как бы яснее сказать? Да, точно! Состояние, в которое вы вошли, передвигаясь по системе нижних коммуникаций, известно давно. Искусственно вызываемая ярость, амок, берсеркерство, человечеству известны с древнейших времен. Вам, скорее всего из-за особенностей вашего одиночества и воспитания, а также ряда внешних факторов, обостривших некие процессы, м-м-м… некие нейронные процессы головного мозга, получилось впасть в него быстро и надолго. К сожалению, мы не могли наблюдать все полностью, средства слежения уже далеко не новы и работают не особо хорошо. Но зато вы знатно нас развлекли, заодно дав пищу для размышлений о применении такого неординарного образца вооружения. Что?
– Я ни хрена не понял из сказанного.
– А жаль. Понимаете ли, мистер Оаху, причин у моего красноречия немного. Мне не хватает общения с новыми людьми. Мне очень нравятся киноленты середины позапрошлого века, где изысканные негодяи-ученые ведут со своими жертвами именно такие разговоры перед смертью героев. И, что важно, в отличие от выдуманных гениальных злодеев я не боюсь погибнуть в самый важный момент. Мы на Землях Дьявола, как вы их называете в своих средневековых поселениях. Вы в гостях у Козлоногого, что так пугает любого, отсюда и до Залива. И ваши друзья уже тоже у нас. Либо погибли. Жутко и болезненно. Так что, мистер Оаху, мне просто хочется поделиться с вами толикой того, что знаю и умею. Придать этакий пряный вкус преображению, что становится для вас все ближе и ближе…
Дуайт понял. Кем бы ни был Козлоногий, дары его не меняются. Зло ломает человека по-разному. Этому, без сомнения, умному человеку оно расплавило мозги, оставив мешанину картофельного салата из гениальных умений, обильно политых зеленым тягучим и жгучим гуакамоле безумия. Хреновая ситуация.
К нему подсоединяли мирно урчащие аппараты, иногда попискивающие и выводящие на узкие мониторы цифры и кривые. Провода свисали, как плющ на хибаре Стэллоуна, одни провода, гроздья разноцветных проводов, тянущихся от зажимов и присосок на самом Дуайте к дерьмовым приборам с их мониторами.
– Идеальный экземпляр для наших условий, – доктор наклонился к одному из мониторов, – вам как будто подарили много жизненных сил, мистер Оаху. Вашего здоровья хватит на троих человек. Даже во время Бойни. Совершенно не изношенные легкие, причем практически без остатков смол от курения. Могу вас только похвалить за решение завязать с пагубной привычкой. Сердце, сосуды, какая красота… Ну и состояние мускулатуры и всего опорно-двигательного аппарата на высочайшем уровне. Великолепно.
Говорил-говорил-говорил… Дуайт устал его слушать. Все просто, ясно и уже скоро. Разве что все равно страшно. Он тупой дикарь, да… Но все понял. Сам механизм обращения. Это не сложно, если постоянно сжигаешь порождения дьяволова семени. Даже обидно…
Ад не пах серой, Ад пах человеческими амбициями, предательством и неосторожностью Церкви, когда-то заигравшейся со своими игрушками. И слишком долго копившей силы для уничтожения собственной ошибки. Вместо клятвы на крови Сатане и его приспешнику с козлиными ногами – ученые, лаборатории и жуткие сказки о вратах Преисподней. Чертово дерьмо, это и впрямь обидно. Все так просто и скучно.
Серый вязкий слизняк Источника выблюет из себя начальный зародыш. Существо, несущее в себе споры дьявольского семени, должные подготовить тело объекта по имени Дуайт к пересадке главной порции вязкого желе, готового пронзить человека огненными струнами сатанинской сущности, убрать все, принадлежащее самому Дуайту, и создать бойца для армии Козлоногого.
– Скоро начнется битва, мистер Оаху, – продолжал, не прекращая просматривать результаты, доктор, – очень скоро. Ваши командоры не успели, не смогли перехватить нужное нам. И, ирония судьбы, окажись ваш патруль чуть раньше на месте, где погиб караван из Орлеана, ничего бы не случилось.
– Почему?
– Любопытство погубило кошку. Но вам это уже не грозит. Вас погубило чувство долга, так свойственное людям с промытыми мозгами. Кто-то заставлял вас идти сюда, в глубь территории Дьявола? Никто. Только вы и ваше неуемное желание истребить тех, кто не желает жить по правилам ваших же хозяев.
– Много ненужных слов, док… Я знал, из-за чего отправился сюда. Ваши правила куда хуже остальных. Ваши подручные спокойно жрут живых грудных детей.
– У каждого свои слабости… – Доктор почесал подбородок. – Но это не важно. Груз, нужный нам, вы не перехватили. Реагент, полученный через порты, добавит силы дьяволову семени. Скоро Буря накроет все ваши форты и даже Вегас. Я оставил бы вас в исходном состоянии, без изменений, чтобы потом показать результат. Ваш хваленый Форт-Кросс, залитый кровью друзей, приятелей, дешевых девок из салунов и даже дерьмового полковника Шепарда. Хотя Шепард, думаю, скорее сам сожрет всех вокруг себя, займет место доминирующего хищника. Да-да, мистер Оаху, сталь и металлические жалюзи, двери и задвижки теперь не помогут. Семена зла проникнут повсюду. Результат вы знаете, сами жгли не раз.
Дуайт молчал. Чертов доктор мог врать, мог говорить правду. Кто знает?
– Так вот, мистер рейнджер, все это вы увидите. Только в другом качестве. Вам предстоит убирать обладателей иммунитета, всех, кто решит сопротивляться. Вы сами будет убивать тех, кто пока еще вам дорог, близок и знаком. Купаться в их крови, крушить черепа и хребты, давить ногами недавно родившихся младенцев, отрывать красивые головки и сиськи шлюхам… Хотя тут нужно подумать. Хорошего женского материала не так и много. Да и о себе стоит подумать, конечно. Есть же в Форт-Кроссе красивые шлюхи? В Вегасе точно есть, но эксперимент лучше проводить в камерных условиях. Форт подойдет прекрасно. У вас будет в запасе неделя времени, чтобы осознать нового себя и свыкнуться с новым, пусть и отчасти, телом. И научиться выполнять приказы.
– Твои?
– Вот и пропала вежливость и манеры, ай-ай. И мои тоже, мистер Оаху. Так, приготовиться, лентяи. Подкатываем к Источнику, фиксируем и передаем мне захват. Шевелитесь, сукины дети.
Дуайт дернулся. И еще раз. Рванулся, яростно желая разодрать или металл, держащий его, или собственные руки до самых вен с артериями. Лучше умереть здесь, заливаясь кровью, чем ощутить серую дрянь, готовую сожрать его самого, оставив только пустышку-оболочку, как у вонючего Гарри. Рванулся еще… и замер.
Мягкие резинки, идущие поверх браслетов из гибкого металла, не давали порвать кожу. Чертов сумасшедший ублюдок! Черт…
От небольшого устройства, закрепленного у самого входа, донесся звонкий перелив. Доктор выругался, почти нацепив дыхательную маску. Кивнул подручному, тот быстро оказался рядом и нажал на кнопку. Что-то вроде станции или, скорее, внутреннего коммуникатора. Дуайт вслушался. «Пустынный брат» никогда не сдается. Никогда. А знание и оружие – часто одно и то же.
Если бы не тот самый чертов акцент, тут он не ошибся. И разобрать мешанину звуков, долетевших из белой коробки, Дуайт просто не смог. Оставалось только дождаться ответа доктора и постараться понять хотя бы его.
– Chto? No my govorili o drugom! Rossiya… kakaya naher Rossiya?! Mi… Da… da… V porty… Murman… ponyimayu… da. Poka.
Доктор развернулся, сердито сопя.
– Док?
– Что?
– Не лопните от злости. Не хочу, чтобы у вас дрогнула рука и испортился весь эксперимент.
Доктор налился багровым, оскалился. Наконец-то на Дуайта открыто глядел подонок, который прятался за вежливыми словами.
– Не дрогнет. Захват. На контроль, второй – у объекта.
– Док?
– Да, мистер Оаху?
Дуайт помедлил и задал самый важный вопрос:
– Что это?
Доктор усмехнулся.
– Считайте это подарком Преисподней, мистер Оаху. Вряд ли вам что-то скажет такой термин, как кротовьи норы континуума. Пусть для вас это останется кусочком Ада, проникшим к нам через демонические Врата. Ведь, опять же, такие понятия, как межпространственный проход и параллельные вселенные для вас пустой звук. А, да… Вставьте ему капу. Достал трепаться, да еще и орать сейчас начнет.
Ролики плавно покатились к стене со слизняком. Дуайт сжал зубы, глядя на мерно потрескивающие молнии замка. Доктор закрепил маску, открыл доступ дыхательной смеси, принял переданный захват. Длинный стальной стержень с блоком-аккумулятором на одном конце и раскрывшейся металлической трехпалой лапой на другом. Лаборант, отдавший прибор, уже оказался за небольшим пультом, сбоку от серой опасности. Треск электрических дуг усилился. Сетка из голубых искр расходилась в сторону, выбросы аэрозоля остановились.
Слизняк дрогнул, потек наплывами, расходясь посередке, как рассыпается песок под натиском роя жуков-могильщиков. Дуайт не выдержал, забился, стараясь хотя бы упасть вбок, удариться головой, не видеть вылезающего из смердящего желе сплетения полужидких острых лапок и резво дергающегося хоботка между ними.
Второй лаборант не подвел доктора. Звонко лязгнул металл, крест-ложе замер, врос в направляющие. Щелкнуло, посередине выскочили два гибких ремня, тут же притянувшие Дуайта еще сильнее. Доктор резким отточенным движением ухватил тварь, лезущую из Источника. Выдрал ее одной подсечкой, как хороший рыболов удит рыбу. Источник взбурлил, ринулся следом, выбрасывая десятки длинных усиков-щупалец. И не успел.
Стоящий за пультом мастерски закрыл устройство-замок. Зашипели, выпустив дополнительный заряд аэрозоля, клапаны баллонов. Затрещали дуги, все вместе, выросли в голубую яростную клетку, разом заставив серого, пахнущего смертью и чем-то чужим слизня втянуться назад, успокоиться, уменьшиться, заснуть.
Существо, захваченное механизмом доктора, пыталось вырваться. Не хуже самого Дуайта. Брызгало слизью, распрямляло полупрозрачные лапки-коготки. Судорожно водило хоботком из стороны в сторону. Пока скальпель в руках второго лаборанта не сделал несколько насечек на груди рейнджера.
Полупрозрачная масса, подтекающая тягучими каплями, задрожала. Потянулась к человеческому телу, вырываясь из захвата стальных пальцев.
Когда хоботок и первые лапки дотронулись до его кожи, обжигая мгновенно врастающими в плоть острыми раскаленными нитями, Дуайт закричал. Боль пронзила насквозь, добралась до каждого дюйма тела, проткнула сразу в тысяче мест вгрызающимися швейными иглами. И он не услышал шипения открывающейся двери в операционную.
Прогудел, бешено вращаясь, охотничий топорик, закончив полет в голове лаборанта. Грохнуло, обжигая кожу на груди и полностью разбросав в стороны полупрозрачную тварь, рвущуюся внутрь Дуайта. Зашипела, закрываясь, дверь, второй лаборант осел, поблескивая пяткой ножевой рукояти. Клинок удобно спрятался в его глазу.
Доктор вскрикнул, разворачиваясь и на глазах разрывая костюм линией шипов, вырастающих вдоль спины. Но полностью преобразиться в демона, прячущегося внутри человека, не смог. Вихрь, ворвавшийся в лабораторию-операционную, снес ему голову хлестким ударом клинка. Вихрь развернулся, выбросил руку, тут же прижавшую заостренный кончик мачете к горлу Дуайта. Остановился, превращаясь в оборванную, опаленную, покрытую коркой крови и слизи, косящую почти черными глазами Мойру. Растянувшую узкие губы в диком оскале и шипевшую через постукивающие друг о друга зубы.
Дуайт замер, вглядываясь в бешено дергающееся в судороге лицо Гончей. И впервые порадовался металлическим путам, не пускающим его вперед и вбок. Очень уж острым оказалось мачете, удерживаемое рукой, сотканной, казалось, из стальных пружин.
– Кто я? – просвистела-прошипела Мойра, вглядываясь в его глаза. – Кто я?
– Ты Мойра. – Дуайт осторожно сглотнул. – Работаешь официанткой.
– Пошутил? – буркнула девчонка. – Молодец, милашка Дуайт. Ты, натурально, плюшевый медвежонок на Рождество. Глянь, подарок тебе принесла. Очередная твоя подружка, узнаешь?
Ночная Птица после смерти осталась сама собой. Узнать ее оказалось просто. Если бы Мойра притащила с собой не отрубленную голову, а, скажем, руку, вряд ли бы вышло ответить кивком.
– Она мне сразу не понравилась, – проинформировала Мойра, – ну, пойдем? Или ты хочешь здесь отдохнуть еще немного?
– Да, пойдем.
– Умничка. Хм, а ты прямо ничего… Разжег во мне похоть, ничего не скажешь.
Мойра усмехнулась, стрельнув глазами вниз. И медленно провела кончиком языка по верхней губе. Дуайт хмыкнул.
– Ничем тебя не прошибешь, а? На то ты и «пустынный брат», точно… Хотя, конечно, глупости это все. Таких жеребцов, как рейнджеры, еще поискать. Точно тебе говорю.
– Со мной все плохо, – предупредил Дуайт, – ты меня чуть не пристрелила, сбивая эту дрянь. Но она все равно успе…
– И что? – Мойра пожала плечами и начала его отстегивать. – Либо помрешь, либо обратишься, либо выживешь и станешь как я… Ну, не совсем как я, настолько крутой из-за какого-то мерзкого уродца не стать, но…
– В меня вживили дьявольское семя, Мойра.
– Так уж прям и семя, ага. Так, сержант, это все чушь. Ну, или… – Мойра, отстегнув Дуайта, помогла ему спуститься. Пол холодил ноги, иголки разбегающейся крови заставляли морщиться. – Или все же беда. Но не сразу. Если прямо сейчас ты стоишь на ногах и не хочешь отгрызть от меня кусок, то все относительно в норме.
– Порадовала.
– Одевайся. Вон там, в перевернутом шкафу, рабочие костюмы. А обувь… Вон на том, у стены, твой размер. Без носков походишь?
Походит-походит. Дуайт одевался, затягивал шнурки армейских высоких ботинок. И думал. О неизбежности, плавно перешедшей из далекой в такую, что нос хрустнет, ведь сделай шаг, и упрешься прямо в нее. Оружие?
– Я о тебе позаботилась, милашка Дуайт, – проворковала Мойра, точащая мачете, и показала за дверь. – Там лежит твой ненаглядный огромный ствол, так подходящий мужчинам, беспокоящимся о размере и комплексующим по этому поводу.
Дуайт сплюнул, выглянул за дверь, открывшуюся с шипением. И подобрал «упокойник», вместе с лежащими рядом подсумками на ремне.
– А «кольт»?
Мойра пожала плечами. Худющая, мокрая от постоянно выступающего пота, с лихорадочно блестевшими глазами и разорванным с одной стороны ртом… выглядела она безумно. Соответствуя безумию вокруг.
– У меня несколько вопросов.
– Да?
Дуайт отступил назад и поднял «упокойник».
– Ты очень быстрая. И уставшая. Я успею подбить тебя. С винтовкой все в порядке, магазин полный, патрон уже готов. Не дергайся.
Мойра только пожала плечами и захрустела яблоком, невесть откуда появившимся в руке. Кивнула головой, явно призывая спрашивать. По подбородку тек сок, а по операционной тек запах яблока. Безумно прекрасный запах обычного яблока.
– Как ты меня нашла? Откуда взяла винтовку? Где остальные? И что нам делать дальше?
Мойра откусила чересчур большой кусок, поморщилась, глотая, и подняла указательный палец. Типа, обожди, сейчас все скажу. Как она оказалась рядом, Дуайт не увидел. Лишь смазанное движение, рывок, подсечка и уже знакомое покалывание от кончика мачете под подбородком.
Мойра вздохнула, недовольно нахмурившись.
– Вы, мужчины, такие глупцы. И не доверяете женщинам. А это плохо. Я нашла тебя по следу. Я Гончая, идиот. Прошла весь твой путь, вляпавшись в какую-то мерзкую дрянь перед тем местом, где ты что-то спалил. Хорошо вляпалась, так, что еле вырвалась. Оставила, правда, там кое-что. Но без этого кое-чего мне теперь не светит обратиться и порвать тебя на десять тысяч маленьких крошек Дуайтов, потому что жрать людей просто так меня уже не тянет. Потом нашла по дороге комнатку с кучей оружия, включая твое чудовище. Добралась сюда, в основном по вентиляции. И уже почти здесь угрохала твою подружку, здорового дохлого придурка и кибера. Что делать нам с тобой? Идти дальше, к остальным. Они чуть выше, думаю, доберемся. Вот и все.
Очень просто и доступно. Никаких хитрых ходов и заговоров, Дуайт. Я просто очень привязана к Марку, и мне жуть как его не хватает. А теперь, если ты все понял, то моргни, потому как если кивнешь, то сам себе распорешь сонную артерию, а у меня не хватает медицинского образования и опыта, чтобы ее тут же заштопать и поднять тебя на ноги. Доктор помер, а ты мне нужен боеспособный. Моргаешь? Умница, Дуайт. А теперь пошли спасем твою любовь и моего командора. И Хавьера. Толстяк не такой милый, как ты, но мне нравится. Он ни разу не пытался дать мне по заднице, когда я разносила пиво и виски.
Дуайт встал. Отряхнулся и извинился перед девчонкой, спасшей ему жизнь. Ни черта-то он о ней не знал.
– А почему нет никакой тревоги?
Мойра пожала плечами.
– Потому что я всех убила. И заблокировала вход сюда. Но не переживай, нам с тобой вдосталь хватит врагов впереди.

Длинная кишка коридора уходила в пустоту. Они шли по ней, не скрываясь, ведь скрыться оказалось не за чем. Темнота расступалась, загораясь панелями, отзывающимися на звук. Они никого не встретили, пока не добрались до перегородки, глухой и непроницаемой.
Стены позади дрогнули, разворачиваясь и смыкаясь. Грозить «упокойником» и охотничьим топориком двум автоматическим турелям, опустившимся из ниш в потолке, не казалось глупым. Таким и было.
Мойра выругалась, опуская оружие на пол и медленно поднимая руки. Дуайт сплюнул, аккуратно приставив винтовку к стене. Вышло все совершенно по-дурацки. Совсем.
По бокам открылись проемы, выпуская тех самых, в непроницаемых пластиковых масках. Козлоногий явно оставил себе самое лучшее оружие. Судя по лицу Мойры, сразу с тремя киберсолдатами она бы не справилась. Вот и осталось только дать завести руки за спину и ждать неизбежного. Разве только Мойра опять оказалась шулером, настоящим мастером покера, и никак иначе.
Где она спрятала любимую «дубину» Дуайта, стыдно было даже представить. Еще больше пришлось краснеть из-за мысли о возможностях этой девчонки, ведь помощь Дуайта так и не потребовалась. Она опять сделала все сама. Чертов козырь командора, выстреливший во всю мощь, когда стало почти поздно.
Железное дерево палицы плевать хотело на законы физики и композитные материалы прошлого. Либо солдаты с лицами-масками оказались недоделанными. Двое, как минимум. Пластик брызнул крохами, как разлетается обожженная солнцем бычья кость под ударами мясницкого тесака. Третий решил выстрелить, вскинув пулемет. И упал, брызнув искрами из затылка.
Мойра остановилась, прижав поднятое мачете к шее невысокой женщины. Почему женщины? Слишком плавные линии под мешковатым комбинезоном, пусть и не топорщившимся на груди. Слишком маленькие ладошки, почти детские, для вполне взрослой фигуры. А вот голова… Оказалась закрытой плотной маской, достающей краями до плеч. Лицо, забранное плотной сеткой, не проглядывалось.
– Не нужно… – Голос оказался почти детским. – Я хочу помочь.
Мойра коротко выдохнула, прижала мачете плотнее.
– С чего?
Женщина медленно подняла руки, завела за затылок, расшнуровывая маску. Мойра не отпускала мачете. Дуайт отступил к стене, взяв на прицел оставленный позади вход.
– Я заблокировала двери комплекса.
Мойра недоверчиво покосилась через плечо.
– Это правда. Сейчас поймете.
Она сняла маску. Не бросила, оставила ее в руках, явно собираясь нацепить снова. Дуайт шумно выдохнул.
Дары Козлоногого порой прекрасны. Порой отвратительны. Иногда даже ужасны. А здесь… здесь оказалось все и сразу. Да так, что ей даже хотелось верить. Такого не простит ни одна относительно нормальная психически женщина.
Может лицо казаться идеальным, если перед тобой не твоя любимая женщина? Может. Если идеален размер и разрез голубого с серыми переливами глаза. Если подбородок стремится к ровному и чуть сглаженному треугольнику. Если верхняя и нижняя губы равны и одинаково припухшие. Если нос тонкий и прямой, а скула практически вырублена резцом скульптора. А лоб высокий и открытый. Лицо может казаться идеальным. Даже если от него есть всего половина, обрываемая во второй части несимметрично и грубо.
Блестяще-перламутровая белая кожа обрывалась вскипевшим пластиком. Неровной линией пересекающихся шрамов, вздувшихся морскими узлами и так и не опавших. Кое-где вместо месива разного цвета, включая куски явно черного лица, наружу выпирала кость, разрывающая изъеденную плоть. Красное мясо, пульсирующее голыми сосудами, покрывала поблескивающая слизь, заполняющая прорехи. Глаза не было. Вместо него, чуть заметно подсвеченное зеленым, на Дуайта смотрело искусственное око. Оно издало чуть слышное жужжание, когда женщина перевела взгляд на Мойру.
Волосы, густые, неровно обкромсанные, пшеничные, росли только на прекрасной части головы.
– Этого достаточно?
– Кто ты? – Мойра чуть изменилась в лице, дернув щекой.
– Грешница и ведьма, если по вашим правилам. Ассистент, если по штату объекта.
– Ты мстишь?
– Я мщу. Я умру в течение месяца. Мои легкие изъедены и пропускают воздух только с помощью препаратов. И из-за них у меня скоро откажут почки, печень и выделительные системы.
– Честно. Ты следила за нами? Почему не помогла сразу?
Женщина пожала плечами.
– Был риск, вы могли не добраться сюда. Сейчас у вас снова есть шанс. Мне хочется расквитаться.
– Кто нас сдал?
– Не знаю. Я работаю в лаборатории, обслуживаю проект совмещения живой плоти и некросферы.
Мойра посмотрела на нее удивленно. Дуайт не смотрел. Он практически ничего не понял. За исключением совмещения живого и мертвого.
– Хорошо. Чем ты еще можешь помочь, кроме отключения вот этого? Отключить еще сколько-то?
Мачете она так и не убрала. Кивнула на переставшего дымить и искриться нечеловека.
– Нет. Эти из охраны моего сектора. На прочих моего допуска не хватит. Помогу, подсказав дорогу дальше. Надеюсь, что вы справитесь. И мне не придется убегать на нижние ярусы и прятаться там, пока не подохну. Если вы не сможете, правда быстро станет ясной. А попадать в его руки в мои планы не входит. Проще погибнуть из-за какого-то демона внизу.
– Ты можешь просто вскрыть себе вены, горячей воды здесь хватает, – Мойра хмыкнула, – заснешь и не проснешься. Ну, полагаю, что так.
– Самоубийцам положено страшное наказание после смерти. – Женщина надела маску. – Страшнее остальных.
– Ты читаешь Писание?
– Я считала вас врагами всю свою жизнь. После сожженной фермы и родителей, расстрелянных братьями твоего товарища. Пока он не сделал со мной то, что вы видели. А если есть враг, то надо знать его. Как можно лучше.
– Согласна. Куда нам дальше?
Женщина показала на незаметную дверь.
– Там система вентиляции проходит низко и открывает доступ внутрь ее. Для ремонта и профилактических работ. Прямо футов около ста и на первом повороте – направо. А там сами разберетесь. Ресурсов на объекте мало, только поэтому вы живы. Все силы он направил к фортам и Джексонвиллю. Так что вам стоит торопиться, чтобы дать возможность выжить всяким невинным.
– Спасибо… – Мойра чуть отодвинула мачете. – Я тоже помогу тебе.
Сталь она наточила отменно. Голова в толстой маске глухо ударилась об пол. Тело Мойра отпихнула ногой, не желая мараться еще больше.
– Ты просто донельзя милосердна, – проворчал Дуайт, – попросила бы, выстрелил бы в затылок.
– Ты устал, перенервничал и все такое, – пояснила Мойра, вытирая клинок о рабочий комбинезон женщины. – Мог бы и промазать, мучилась бы дольше. Ну, душка Дуайт, полезем и попробуем, как говорится в старых глупых фильмах, сделать это?
Дуайт кивнул. Дверь, указанная обезглавленной, привела куда нужно. Огромный вентиляционный короб опускался низко. Оставалось надеяться на удачу. На Божью помощь пусть полагается Мойра.
Внутри вентиляции оказалось так же мерзко, как и в нижних ярусах. Пыльно, грязно и еле заметно несло чем-то отвратительным. Но выбирать не приходилось. Кроме скорости и незаметности. Добрались они быстро. Замерли, вглядываясь через подобие решетки. Дуайт скрипнул зубами. Было с чего.
Преисподняя, дом дьявола на земле, оказалась большой и комфортной. Такой чистоты и порядка Дуайту не доводилось видеть даже в Вегасе. Как и странной аппаратуры, густо усеявшей стены и пол. Командор, Изабель и Хавьер, стоящие на коленях перед человеком, терялись на фоне мерцающих мониторов и помаргивающих зелеными, красными и белыми огоньками приборов. Вот таким оказался Ад. И его хозяин соответствовал всему прочему.
Никаких рогов, копыт, клыков, когтей. Средний рост, худощавый, длинные черные волосы и отчасти даже красивое лицо. Только вот глаза были нечеловеческими. Глаза закрывали зеркальные экраны маски-протеза, похожего на поблескивающий у Изабель. Козлоногий Джек обернулся клерком, еще водившимся во Фриско и носившим деловой костюм-тройку с начищенными туфлями. Здесь, правда, красовались обычные и даже растоптанные сапоги со скошенными каблуками и острыми носками.
Козлоногий выглядел преуспевающим бизнесменом из той породы, что выжила у Залива. Трость, черная и тонкая, только подчеркивала аккуратный стиль. Он стоял, покачиваясь на каблуках, смотрел в сторону и ничуть не походил на самое ужасное чудовище Земель Дьявола.
Мойра показала три пальца. Ткнула вбок и вниз. Дуайт присмотрелся, стараясь различить замеченное девчонкой. Так и есть. Кроме двоих киборгов с пластиковыми лицами, были еще трое. Эти закрывали периметр зала. И держались ближе к непонятной машине у дальней стены. И… был кто-то еще, кто-то, кого они не могли заметить.
Странно вышло бы, случись наоборот. Пусть сейчас здесь и почти не осталось людей… и не только людей.
Козлоногий заговорил. Дуайт замер, вслушиваясь. Акцент у существа, все же не являющегося человеком, оказался таким же, как у доктора, убитого Мойрой.
– На что вы надеялись, когда шли ко мне? Меня мало интересует точка зрения мексиканца, и даже неинтересна точки зрения прекрасной Изабель. Хотя, Изабель, ты сильно изменилась с момента нашей последней встречи. Думаю, эту историю ты расскажешь мне чуть позже. Заодно узнаю, что стало с моей Изабель, чье имя ты украла.
Дуайту захотелось выругаться.
– Мне интересна точка зрения святоши. Надо же, сам командор Марк… Вы же не будете молчать? С вами мне придется общаться как с равным. И даже вспомнить манеры. Такого противника нельзя не уважать. Вы не будете против беседы, командор?
Марк улыбнулся. Спокойной и такой знакомой улыбкой.
– Буду считать это согласием. Вы, надеюсь, не поражены так же, как ваш усатый друг? Моим внешним видом и отсутствием здесь чанов со смолой, легиона демонов и воющих о прощении грешников?
– Признаюсь, что все же удивлен. Тем, как вы сохранились. Полагал, что вышедший из-под контроля эксперимент повредил вас куда больше.
– О да… понимаю. Но, Марк, дело в том, что я сохраняюсь в таком прекрасном состоянии уже давно. Куда дольше, чем вы и ваши хозяева себе представляете. И даже произошедшее с моими глазами вовсе не результат какой-то там аварии. Особенно учитывая, что ее не было. Жаль, что после запущенной дезинформации я не смог добраться до каждого из ваших хозяев и каждого командора. Хотя, признайте, мне удалось уничтожить большую часть созданного тогда.
– Дьявол расточает сладкие речи, и уши не уверовавших полностью всегда открыты им, – ответил Марк, – сейчас у вас это не вышло бы.
– Вышло бы, вышло, молокосос… – Козлоногий сел в кресло. – Люди не меняются. А такие, как ты, всегда подчинятся более сильному, сами того не понимая. Кстати, Изабель, или как тебя там, ты же пытаешься разобраться, что к чему и о чем мы с командором ведем непонятную беседу, так? Все женщины в этом, всегда хотят контролировать любую мелочь. Даже почти умерев. Ну, или готовясь умереть.
Трое, стоящие на коленях, казались вполне бодрыми. Как их взяли? Дуайт был готов спорить, что отравили тем же газом, что и его. Или… Да какая разница.
– Вся ваша Новая Церковь выстроена на лжи и манипуляциях обычным человеческим стадом. Бойня, Бойня кругом, открылись адские врата, и легионы демонов штурмуют селения, пожирая плоть и души… Но демонов вы убиваете свинцом, сталью и огнем. И лишь изредка, когда так получается, командоры идут за ведьмами и колдунами. И только они, в милости Господней и с силой его, могут справиться. Хватило полвека, чтобы фокусы каждого, обладающего странными свойствами, стали доказательством божественного вмешательства. Да, командор?
– Люди слабы. Мы даем им надежду.
– Ложь во благо, да уж… Этот ход применяют не просто сколько-то лет. Его стоит мерить тысячелетиями. Я буду называть тебя Изабель, если ты не против. Ты не против?
Дуайт задрожал, услышав ее голос. Ее не надломил плен, но что-то шло не так. Изабель… Изабель боялась. Он знал ее, понимал это и пока ничего не мог сделать.
– Не против. Мне так привычнее.
– Хорошо. – Козлоногий достал сигару из кармана, прикурил, щелкнув зажигалкой. – Видишь, как мне приходится находить пламя? А наш командор мог бы прикурить прямо от пальца. Да, Марк? Да все тут это знают. Ты же никогда не скрывал пламени Господа всеблагого, карающего еретиков и продавшихся мне. Жег их, опаляя вырывающейся благодаря Слову Его мощью. Угу… чертов ты мутант-пиромант. Сейчас, неизвестный и неинтересный мне мексиканец и вполне интересная и не совсем настоящая Изабель, мне придется раскрыть вам всю суть нашего командора. И объяснить, почему же он до сих пор ничего не сделал.
Мойра скрипнула зубами, впиваясь глазами в самодовольного ублюдка, сидящего в кресле внизу.
– Ведьмы и колдуны, оборотни и вампиры, мертвецы, вставшие из могил… Люди так долго жили с верой в них, что стоило появиться кому-то похожему, как все встало на свои места. Оказалось достаточно небольшого толчка в науке и взрыва евгеники с вмешательством в геном человека, чтобы на свет появились новые боги. И демоны.
Вы, командор, знаете правду про Врата и то, как зародилась Бойня? Знаете, думаю. Только своим болванчикам, идущим за вами из-за непонятых слов, ничего и никогда не говорили. Не отвечайте, обычаи Церкви одинаковы всегда и повсюду. Правда для избранных, для стада остается жвачка. А какой вкус у нее должен быть, решают только избранные.
Если через проколы пространства в наш мир зашел другой мир, дающий новые возможности, стоило называть его Адом? Только если он дарил что-то, не подвластное стоящим у руля, всем вашим хреновым великим и непогрешимым кормчим. Не крест, так полумесяц, не полумесяц, так Будда, какая разница? Все, что необходимо королю, – его власть. Даже если король носит не венец, а тиару.
А некросфера? Восставшие мертвые и существа легенд со сказками, неожиданно появившиеся среди людей? Это, Изабель, дополнительный подарок. Бонус, как его называют здесь. Бесплатный довесок, yob vashu mat…
Козлоногий криво усмехнулся, косясь на Марка. И продолжил:
– Ваш чертов командор – самый обычный мутант. Измененный геном, измененные нейронные связи, измененная структура тела… И предохранитель, работающий, надо же, на том, что вы называете дьявольским семенем. Как можно прийти сюда, где семя создается и рассеивается благодаря человеческому гению, имея в себе остатки нашего состава? Глупый, глупый священник… Снимите с него одежду, покажите боевым товарищам спрятанное.
Существо с пластиковым лицом оказалось рядом с Марком, несколькими движениями матово-серого ножа срезало остатки одежды.
Дуайт скрипнул зубами. В груди командора ничего не было. Только шрам, огромный круглый наплыв кожи, с четко видимым крестом посередине. Марк усмехнулся, только как-то не особо весело.
Пламя вспыхнуло у него за спиной, освобождая руки. Пламя не остановилось, рванувшись вперед от рук, сводимых вместе. Дуга должна была сомкнуться на Козлоногом. Ревущая, пожирающая кислород выгнутая огненная подкова.
Вспыхнул факелом один из пластиковолицых. Вылетела решетка, выбитая Мойрой, девчонка спрыгнула вниз, метнувшись вихрем к оставшимся пленникам. Дуайт уже следовал за ней, стреляя в прыжке. Потому что атака Марка не прошла.
Козлоногий, вставший и выплюнувший сигару, не делал никаких движений, не взмахивал руками и не призывал своего босса. Но мощь, обрушившаяся вокруг, не пожалела никого. И стреляющий «упокойник» оказался для нее детской игрушкой.
Невидимый щит сбил пламя, швырнув его на стены. Раскидал всех, стоявших в огромном зале, смял панели на стенах, обнажив камень, сплошь покрытый бегущей по нему вязью букв и символов. Марк, отчетливо застонав, закрылся руками, прижав их крест-накрест к груди. Огонь, появляясь из ниоткуда, взревел вновь, устремляясь к врагу.
Дерево, закрывающее стены, трещало, занимаясь сразу и полностью. Пламя жадно пожирало топливо, торопливо бежало по мореному дубу, уничтожая его с небывалой скоростью. И открывало, открывало и показывало все новые страницы каменной книги, на глазах наполняющих Козлоногого силой.
Дуайта впечатало в колонну, приложило спиной, заставив зубы щелкнуть, трескаясь. Рядом, закрутившись в полете, ударился один из стражей. Очень удачно для Дуайта, головой о стальное ребро. Пластик подался, трескаясь и входя внутрь, выбросив густое и белое.
Мойра добралась до Хавьера и Изабель, успела ударить по наручникам мачете. Сталь хрустнула, разрубая композит, но выдержала, сломавшись только после второго удара. Но освободила лишь Хавьера. Изабель, упав на колени, перекатилась в сторону, когда на Мойру упал, рванувшись в невообразимом прыжке, до сих пор невидимый телохранитель Козлоногого.
Черная живая кошка-капля ударила всем, чем дотянулась. Смертоглав бьет разом, даже если шанс дотянуться минимален. Ударяет всеми напряженными стальными мышцами, каждым когтем, каждым шипом или сгибом лапы. Мойра ответила так же, по-звериному, на глазах превратившись в чудовище, должное идти без инъекций командора. Две живые смерти, аспидно-черная, пахнущая зверем и гневом, и бело-рыжая, покрытая всеми оттенками красного, сплелись посреди дома дьявола на земле.
Не может бой между двумя такими противниками длиться долго. И Мойра не могла победить в нем. Но Дуайт верил своим глазам, хотя и видел творящееся, летя к Изабель.
Рука девчонки вошла в пасть смертоглава, не заботясь о клыках, рвущих ее плоть. Рука, вооруженная мачете. Рука, ударившая сверху, потому что Мойра оседлала зверя, сжимая бока ногами, сейчас ломающими смертоглаву ребра.
Огонь вокруг ревел, почти добравшись до Козлоногого. Хавьер мелькал сбоку, отбиваясь от киборга поднятой винтовкой. Дуайт, подхватив Изабель, замер, увидев второго демона, ожидавшего их внизу.
Ведьма оказалась совсем молоденькой. Девчушкой без единой капли индейской крови. Самой обычной фермерской дочкой, чуть ли не в передничке. Только вот девчонки с ранчо обычно все красивые, с красными губками… а не с лягушачье растянутым бесцветным ртом. Дуайт не успел выстрелить первым. Ведьма успела сделать ход. Растянув рот и надув горло, она шагнула вперед, пригибаясь. Дуайт выстрелил одновременно с шипением и криком Изабель, тут же прервавшимся.
«Упокойник» не подвел, да и ведьма – не ее хозяин. Мелькнули стертые каблучки башмачков, девчонку сломало, отбрасывая назад. От головы мало что осталось.
На лице Изабель, остывая, паря и почти всхлипывая, застывало что-то мерзкое, красное. Такого цвета должны были быть губы у девчушки-ведьмы. И это чертово «что-то» не давало ей дышать. Дуайт вцепился пальцами в тянущуюся и не рвущуюся дрянь, потянул, понимая, что без толку. Потянул, глядя на испуганный, с лопнувшими сосудами карий глаз, смотрящий на него с надеждой.
– Хавьер!
Голос командора разнесся вокруг. Перекрыл треск, шипение и начинающийся грохот падающих кусков стен. Дуайт вздрогнул, втянув голову в плечи, и оглянулся в сторону друга.
– Время пришло!
Время? Время чего?!
Козлоногий, шагнув в сторону от ревущего пламени, замер. Воздух поплыл, потемнел, наливаясь страшным, пахнущим смертью. Дрогнул, прямо над головой человека в деловом костюме завихрился, став почти черным. Воздух, пахнущий гарью и свежей кровью, казался осязаемым, наливающимся плотью, становящимся чем-то другим.
Все заняло несколько мгновений. Но Дуайт успел увидеть нужное, то, что не забудешь никогда, как ни желай этого.
Козлоногий, уже не такой безмятежный и спокойный, сгорбился, вытягивая вперед ладони в черных перчатках. Поменялся лишь лицом, побледневшим, залитым потом, с перекошенным от ярости ртом. А вот воздух вокруг него… воздух соткался в выросшую, бугрящуюся наростами, отбрасывающую чудовищную тень фигуру. Странную. Жуткую. Пугающую.
Марк и Козлоногий ударили одновременно. Полупрозрачной волной, ломающей все на своем пути, и огромным багрово-рыжим, с черными кромками, цветком, рвущимся к врагу.
Зал-бункер вздрогнул, охнув тысячами фунтов металла, дерева и пластика. Рвущихся, ломающихся, трескающихся, гнущихся и разлетающихся в стороны. Заскрежетали две ближайшие опоры, лопнули посередине, раскрываясь стальными распятиями.
Мойру подхватило в воздух, закрутило, бросило прямо на них, вместе с никак не умирающим смертоглавом. Но… Зверь умер сразу, похожий на бабочку за стеклом, насквозь пробитую иглой. Мойра закричала, не желая умирать.
Рухнул кусок потолка, прижимая ноги Изабель к полу, рассыпаясь крошевом по Дуайту. Огромная каменная плита упала на оставшихся киберохранников, хрустнув их телами.
Хавьер, прямой, негнущийся, целящийся из подобранного «бульдога», стрелял короткими очередями. Пули, лениво прорываясь через полупрозрачную волну, впивались в незащищенный бок Козлоногого, теснили его дальше, отбрасывали.
Марк, отступая, упал к машине, урчащей у стены. Машине, в глубине огромного прозрачного центра которой клубилось и сверкало дьявольское семя, утягиваемое воздухом к нескольким трубам. Командор успел ударить еще раз, прямо на глазах вспыхивая и обгорая. А потом, чуть не разрезав пополам рухнувшего уголька-человека, из-под потолка, сверкнув льдисто и остро, упали прозрачные панели, закрывшие машину лепестками.
Дуайт проследил за огненной волной, нырнувшей в обнажившееся чрево горы, изрытое ходами, прячущими в себе мили кабелей, вентиляции и огромную, куда больше, чем в лаборатории, ловушку, закрывающую Врата. К ним, взбурлившим серыми живыми головами, рвущимися к людям, протянулась плотная огненная дорожка…
Ударило взрывом. Сильно, заполнив весь зал пылью, дымом, тленом и паленым мясом. Козлоногий упал, откатившись по гладкой резине под ногами. Дуайт закашлялся, пытаясь рассмотреть что-то вокруг. Прищурился, слыша непрекращающийся стук со стороны Хавьера. Но куда больше Дуайта беспокоила Изабель, заваленная обломками. Он тянул ее, чувствуя, что подается, что он должен успеть ее вытащить. А все остальное… Все остальное потом.
Козлоногий, шатаясь и держась за поручни, шел к дальней стене. Пули влажно чмокали его в спину, чиркали по голове. Но он шел дальше, почти ровно, покачивая портфелем и не оглядываясь.
Дуайт, до боли прикусив губу, тащил и тащил Изабель. Та еще дышала, еще скребла вокруг руками. Расплывшееся красное желе, накрывшее лицо, вздымалось пузырем надо ртом, но не лопалось. Хавьер, расстреляв магазин, кричал что-то Дуайту, но тот не слышал. Не хотел слышать, плевать хотел на все и всех.
Судьба мира, судьба Анклава, судьба тысяч невинных… да в пекло! Его судьба боролась, как и всю свою жизнь, боролась за возможность увидеть новый рассвет, вдохнуть раскаленную пустыню, улыбнуться первым звездам.
Дуайт тащил, не замечая собственного крика. Нога, проваливаясь в боль, подводила, подкашивалась. Но он уже шел назад, прижимая к себе Изабель. Правая рука висела плетью, так пока и обездвиженная. Изабель хрипела под алой пленкой, не поддающейся пальцам Дуайта.
Выбравшиеся защитники Козлоногого пробрались к хозяину. Потрескивая искрами, дымясь и обливаясь светлыми потеками, бежавшими по их сосудам вместо крови, отступали. Закрывали лорда Дьявольских земель собственными телами, принимающими пули последнего магазина Хавьера, невесть где им раздобытого. Качались, спотыкались, почти падали, но закрывали фигуру в деловом костюме, покрытом блестящей темной кровью.
Мойра, висящая на своем перекореженном распятии, кричала не замолкая. Плоть девчонки, пробитая перекрученными стальными прутьями, рвалась, подавалась, спуская ее все ниже. Мойра кричала, плакала, проклинала всех и вся и просила помощи. Дуайт, рвущий слизь с лица Изабель, звал Хавьера, отбросившего «бульдога» и решившего догнать Козлоногого с голыми руками.
– Сними ее! Сними! Утащи, пока можно!
Хавьер, отчетливо скрипя зубами, сделал первый шаг. Дуайт понял. Понял, вспомнив поход Хави в церковь перед отправлением сюда. Сволочи, чертовы святоши, чертовы ублюдки! Церковник, обработавший в Вегасе его мозг, знал свое дело.
– Хавьер!
Хавьер застыл, глядя на шатающегося, но уходящего врага. Замер, побелев, с выступившими венами на лбу и висках. И смог развернуться, еле-еле двигаясь к кричащей Мойре.
Вокруг полыхало все сильнее. Огонь пожирал пластик, дерево и ткань, раскалял до алого свечения уже заметные кое-где фермы и трубы. Бункер стонал, понимая и принимая собственную смерть.
За стеклянными панелями, накрывшими машину, посылающую дьяволово семя, шевельнулась обгоревшая головешка, бывшая недавно командором Марком. Шевельнулась, приподнимаясь на руках. Козлоногий, почти проковылявший половину пути, замер, уставившись на него. И пошел быстрее, несколько раз оступившись и почти упав. Портфель его при этом ни разу не коснулся бетона.
Дуайт, замерший над Изабель, переставшей дышать, вцепился в обломок стены. Поднялся, подтягивая так и не слушавшуюся ногу. Подхватил из кобуры на ее поясе револьвер, шагнул вперед.
Его настоящая любовь, коснувшаяся ласково, нежно и недолго, закончилась. Оплакивать ее он будет так, как может. Заставит залиться багровыми каплями тварь, из-за которой они здесь оказались. Он сможет. Должен смочь.
– Хавьер!
Хави, снявший Мойру, оглянулся.
– Вытащи ее отсюда.
Дуайт не дождался ответа. Знал, Хави вытащит девчонку. А ему надо идти дальше. Не упустить чертова ублюдка, оказавшегося демоном. Достать его и закончить это дело.
Дверь за Козлоногим не закрылась. Один из пластиковолицых упал, полностью перекрыв проем внизу. Дуайт тащился к нему, темнеющему и ждущему. Безнадежно и глупо. Только зачем расчет и мысли там, где осталась только месть?
Огарок Марка дополз до машины, вырабатывающей ревущее дьяволово семя. Прижал остатки рук, вжался углем тела, приник головешкой лица к металлу. Дуайт, добравшийся до середины пути, выругался, пытаясь понять – сколько выдержит бронированное стекло? Сколько?
За спиной не слышались крики Мойры. Хотя бы что-то хорошо. Командор Марк открыл глаза. Невозможно, страшно и безумно, но он сделал это, взглянув на Дуайта. И вспыхнул, сверкнув на прощание дико расширенными зрачками. Стекло выдержало недолго. Ревущая багровая смерть вырвалась в бункер. Одновременно с грохотом, треском и скрежетом лопающихся несущих опор.

Outro: 
Мохаве ласково смотрела на двух муравьев, копошившихся на ее раскаленной плоти. Жить им оставалось всего ничего. Но пустыне было любопытно узнать, на сколько хватит этих двух.
Кусок найденного брезента. Твердокаменный ствол араукарии, откопанный в песке, два лошадиных черепа. Пластиковая канистра с водой. Волокуши из носилок и тента багги. «Ремингтон» и половина пачки патронов. Мачете и нож. Почти целая простыня. Муравьи попались опытные и даже богатые. Пустыне стало скучно. Особенно когда один, сделав все необходимое и ощутив надвигающийся вечерний холод, надел и наглухо затянул на крючки и узлы длинную кожаную куртку. Пробовать «пустынных братьев» на вкус Мохаве давно надоело.
Мойра уже не бредила, пришла в себя, хотя и тряслась в ознобе. Хавьер, глядя на нее, думал о нескольких вещах и о порядке, в каком следовало решать каждую из них, ставшую серьезной проблемой.
Воды на пять дней. До кораля. Сам бы дошел, но… Но идти и тащить тяжело.
Маски не нужны. Остатки бункера и семя прогорели давно. Но есть песок и ветер.
Мало патронов. А «Орион» завалило. Да и радиация. Но за сутки – ни одной твари.
Только все это обычно и он справится. Хуже все же другое.
Ноги Мойру больше не слушались. И руки пока не пришли в себя. Только сама девчонка этого не поняла, горя в бреду и не просыпаясь. И как сказать ей об этом, когда та придет в себя… Хавьер не знал.

История мира

(по материалам национального детективного агентства Пинкертона)

Декларация независимости и борьба с британскими оккупантами (Британский Союз): 1776–1785 гг. от Р. Х. 
Борьба колоний Британского Союза на территории Северо-Американского континента. В результате почти десятилетней войны, ведущейся как генеральными сражениями, так и партизанскими методами, колонии полностью освободились от британского протектората. Вновь образованное государство названо Северо-Американскими Соединенными Штатами.

Мексиканская война: 1835–1840 гг. от Р. Х. 
Аннексия САСШ части территорий Мексиканской империи (Калифорния, Техас, Аризона, Юта, Нью-Мексико).

Гражданская война: 1860–1863 гг. от Р. Х. 
Официальная история САСШ называет основной причиной войны борьбу за отмену рабства. Ряд источников противоборствующей стороны говорит об обратном, т. к. промышленная революция на Севере ввела практику «судебного рабства», согласно прецедентам которой любой гражданин/негражданин/апатрид мог оказаться принужденным выполнять любые работы на срок, установленный судом вследствие имеющихся долгов.
Также причиной войны традиционно считается противостояние нуворишей-промышленников развитого Севера и «аристократии», оставшейся на Юге после войны за независимость. В ходе боевых действий южане смогли оказать достойное сопротивление благодаря поддержке ряда южноамериканских и европейских государств, имевших тесное торговое сотрудничество с ними.
В результате войны образованы два государства, разделенные территориальными, культурными, религиозными, хозяйственными, промышленными границами и особенностями:
Северо-Американские Соединенные Штаты, занимающие большую часть центральных, западных и северо-восточных территорий континента, со столицей в Вашингтоне. Особенностями развития стала промышленная революция, переход на наемную модель рабочего труда и отказ от рабовладельческой модели. Наиболее яркое отторжение принятого во всех слоях «британского» уклада и создания новой нации, «американцев-янки»;
Конфедеративные Штаты Америки, занимающие часть территорий Восточного побережья, юг САСШ и не имеющие выхода на Западное побережье. Столица – Ричмонд, Виргиния. Особенностями развития являлось политическое устройство, наиболее близкое имеющемуся в Европе, и рабовладение, распространенное на всей территории КША. Именно южные штаты являлись наиболее патриархальными в ряде многих вопросов морального, религиозного и политического толка, образовав наиболее реакционную часть населения, известного как «дикси».

«Цветные» бунты, борьба с сегрегацией и «Джимом Кроу»: 1960–1990 гг. от Р. Х. 
Борьба расовых меньшинств, в основном темнокожих, за свои права. Расизм, сегрегация и законы Джима Кроу, ограничивающие все сферы жизни небелых, были полностью отменены лишь к середине 90-х годов XX века. Борьба сопровождалась как мирными выступлениями, дискуссиями и политическими движениями, так и агрессией, порой совмещаемой с терроризмом со стороны всех участников конфликта.

Первое появление Врат и начало Бойни: с 2015 года от Р. Х. 
На волне политического, экономического и религиозного кризисов двух первых десятилетий XXI века САСШ открывает вероломную вторую Гражданскую войну, почти полностью поглощая территорию КША.
Одновременно с этим, в 2015 году, происходит первое проникновение иных реальностей в мир. Уничтожение части Западного побережья в 2015 году положило начало Бойне. Гибнущая цивилизация породила эффект борьбы с Адом и его детьми, желающими сокрушить человечество и захватить Землю.
Появление Новой Истинной Церкви, ультрарадикального христианского течения, основанного на остатках военной и научно-исследовательской мощи как КША, так и САСШ на территориях западных и южных штатов.

Общемировая хронология

Борьба с люциферианством: XVIII–XIX вв. н. э. 
В связи с широким распространением в Старом и Новом Свете сектантских лож и орденов т. н. «люцифериан» повсеместно учинены следствия, проводимые (совместно) светскими и духовными властями. В связи с наличием в рядах «люцифериан» большого количества философов и литераторов произошло полное уничтожение «энциклопедистов» и запрет на «просвещение», борьба с некоторыми отраслями науки, усиление теологического подчинения народонаселения в большинстве цивилизованных стран мира. На территории САСШ и КША борьба велась постоянно, несмотря на войну за независимость и Гражданскую войну. Наибольших успехов в борьбе с «люциферианством» достигли южные штаты, устойчиво придерживающиеся контактов с орденом иезуитов и с католическими странами Южной Америки. Наиболее крупный успех по проникновению в элиту общества достигнут люциферианами в САСШ, считавшихся более «прогрессивными» и традиционно отклоняющих любую помощь Ватикана.

Великая война: 1914–1918 гг. н. э. 
Война, начавшаяся с убийства крон-принца Германо-Латинской Империи Фердинанда, завершилась в 1918 году мирными соглашениями между странами прогерманской коалиции и Британским Союзом и САСШ (Северо-Американскими Соединенными Штатами). Франкония оказалась разделенной на две части, равно как и Бельгийское ланд-герцогство, Нидерландская Республика, Датское королевство и Франконские Кантоны.
РИ выбыла из войны после масштабного теракта на Ходынском аэродроме во время проведения парада в честь побед на фронте. Вместе с большинством членов императорской семьи погибло не менее тысячи двухсот мирных жителей, потери среди личного состава войск, принимавших участие в параде, составили не менее девятисот человек.
Акция, призванная уничтожить правящую верхушку, была проведена совместными боевыми группами эсеров и коммунистов. После проведения следствия Чрезвычайной Комиссией, созданной в кратчайшие сроки, были выявлены следы британской шпионской резидентуры. Результаты следствия, широко освещенные в народных массах, равно как и гибель огромного количества москвичей, привели к варианту развития событий, в корне отличающемуся от запланированного Британским Союзом.
РИ, возглавленная Михаилом Александровичем Романовым и наполненная искренним народным гневом, выставила на фронт те самые необходимые Британии дивизии по «зову мести». Но при этом бои с германскими и австро-венгерскими войсками оказались прекращенными на линии фронта Ревель – Юзовка – Констанца. Равно как и на фронте Осама войска остановились на границах Малой Армении и Гянджи. После чего, заключив мир, страна выбыла из войны.
Революция в Осаме, с приходом к власти партии националистов. Начало экономической и военной блокады Осама со стороны РИ, в связи с постоянной угрозой южным провинциям империи.

Принятие Конституции и преобразование РИ в конституционную монархию: 1918 г. н. э. 
Исходя из сложившейся критической ситуации, ЕИВ М. А. Романов принял решение о введении Конституции, равно как об изменении частей уголовного, гражданского и земельного права, направленного на снижение градуса напряжения в стране.

Конфликт РИ с САСШ: 1928 г. н. э. 
Неудачное тайное выступление САСШ на стороне Японского Сегуната во время конфликта, связанного с борьбой за Сахалин, отданный Японии в аренду на 50 лет (1875–1925 гг.), привело к затянувшейся морской войне во всей акватории Тихого и Северного Ледовитого океанов.

Европейские войны: 1935–1946 гг. н. э. 
Война за освобождение захваченных Германо-Латинской Империей лотарингских провинций Франконии. Война Южной Славянской Конфедерации с Унгарским курфюршеством. Война РИ с Велико-Жемайтией из-за Кийска и Правобережной Украины.

Создание Европейской Федерации: 1949 г. н. э. 
Объединение франконских государств (Франкония, Кантоны, Бельгийское королевство, Баскские провинции, Римская область, Эспаньола, Эллада) в единое государство федеративного устройства.

Русско-японская война: 1950 г. н. э. 
Конфликт, связанный с попыткой аннексии Японией Сахалина и части Курильских островов.
Применение снарядов с химическим вооружением 2-й эскадрой Тихоокеанского флота ЕИВ.

Семидневная аляскинская война (РИ – САСШ): 1957 г. н. э. 
Столкновение за возврат проданных САСШ территорий. Основой для интервенции на территорию САСШ послужили действия последних, неоднократно пытавшихся осуществить установку на Аляске первых ракетных комплексов с термоядерными боеголовками. Разделение Аляски на две части, под протекторатом РИ и столицей в Ново-Архангельске.

Полет майора ЕИВ военно-воздушных сил светлейшего князя Гагарина Ю. А. в космос: 12.04.1961 г. н. э. 

Судная Ночь: 13.09.1966 г. н. э. 
Уничтожение части острова Формоза ракетами с ядерными боеголовками, выпущенными подводной лодкой «Адмирал Нельсон» Королевского Флота Британского Союза как предостережение формирующимся Китайско-Корейским Протекторат-провинциям Японии. Основным мотивом данного акта агрессии стали неоднократные покушения флота Провинций на британские владения Тихого океана.

Мировой предвоенный конфликт: 1966–1970 гг. н. э. 
Пятилетка постоянных локальных столкновений, активной работы служб внешней разведки и контрразведок основных мировых лидеров. Голод и полное обнищание Африки и части азиатских государств, за исключением стран Залива. Вследствие данных проблем – возникновение большого количества фанатичных религиозных течений различных конфессий в вышеозначенных частях земного шара.

Заключение Всемирного ядерного пакта: 1977 г. н. э. 
Организация встреч монархов и глав государств-лидеров сразу же после взрыва трех «грязных» зарядов на территории САСШ и Британского Союза, собранных на основе выкраденных английских боеголовок.

Создание первой мегакорпорации New World Creators: 1978 г. н. э. 
Сразу же по окончании мирового противостояния и начала деколонизации часть государственных исследовательских институтов стран Европейской Федерации оказались на грани банкротства. Будучи выкупленными финансовыми и промышленными структурами, преобразовывались в теоретические отделы начавших объединяться корпораций.
Основной задачей создания данных образований являлась попытка борьбы с прогрессирующей экономикой САСШ и Китайско-Корейскими Протекторат-провинциями. Тем не менее первая корпорация (45 % государственного капитала) была создана в САСШ.

Научное исследование Нессельроде – Гауфа – Войтинского: 1985 г. н. э. 
Обоснование гипотезы межпланетного сообщения с помощью т. н. «кротовьих ходов». Исследование объединенной группой ученых САСШ, РИ и Европейской Федерации на базе специально созданного института в окрестностях Глазго. Доклад Ганса-Марии Нессельроде, Александра Гауфа и Романа Войтинского на встрече монарших особ и глав САСШ, РИ, Великобритании и Европейской Федерации. Присоединение к исследованиям ученых Германо-Латинской Империи.
Временное прекращение теоретических работ по вышеуказанной гипотезе. Полная секретность по результатам работы и создание многослойной псевдонаучной легенды с несколькими «отростками», призванной полностью убрать все упоминания об эксперименте среди обычного населения тех государств, где проходили этапы изысканий.

Демонстрация прототипа кибернетического устройства «Сторож-1» на Всемирной выставке в Париже: 1987 г. н. э. 
Контролируемая Личной ЕИВ канцелярией корпорация «Вычисления и роботехника» демонстрирует прошедший испытания образец кибернетического организма, созданного на основе трансплантации нейронно-механического каркаса в тело бордоского дога, являющегося инвалидом. Начало киберреволюции девяностых.

Открытие Анной Колль начального генного кода: 1990 г. н. э. 
Профессор Шведского королевского научного общества Анна Фреймар Колль, работая над генным материалом остатков неизвестного подвида Megaloceros giganteus , найденных во время археологических раскопок близ Гетеборга, обнаруживает исходный код генома.
Отчеты и результаты открытия, не успевшие оказаться защищенными, мгновенно попадают как в руки мировых разведок, так и к частным мегакорпорациям. Евгеника, как прикладная наука, оказывается последним великим достижением человечества.

Создание базы комплекса «Нить»: 1999 г. н. э. 
На основе исследований группы Нессельроде – Гауфа – Войтинского, исходя из все более надвигающегося кризиса (перенаселение планеты, истощение недр, катаклизмы), правительством Европейской Федерации начато строительство комплекса «Нить», призванного создать пробный переход к одной из планет Солнечной системы.
Строительство комплекса Argus TECH, легенды для соблюдения секретности основной стройки, и одновременное создание на его базе опытных образцов генетически созданных разумных механизмов, т. н. «солдат Полуночи». Подобные же евгенические изыскания производятся в других государствах.

Великий экономический кризис: 2008 г. н. э. 
Начало экономического краха Европейской Федерации. Полное отделение части колоний Британской империи. «Великое переселение народностей» на территорию Европы. Биологическое заражение в Юго-Восточной Азии и уничтожение части ее государств неядерными ударами объединенными группировками вооруженных сил Европы, САСШ и РИ.

Религиозные столкновения: 2010 г. н. э. 
Неоднократные столкновения конфессий по всему миру. Обострение религиозной вражды на фоне стихийных бедствий и обостряющегося голода, связанного с ними.

Запуск комплекса «Нить»: 2014 г. н. э. 
Полностью засекречено. Последствия эксперимента, спровоцировавшие появление Прорывов и активизацию некросферы, засекреченные и поданные в виде наказания Божьего, стали основой для религиозных течений, оккультных сект и прочих нюансов уже после Полуночи.

Первое появление Прорывов: 2015 г. н. э. 
Первое появление Прорывов (одновременное) на территории Монголии и Северного Китая, с захватом части Сибири. Начало проекта по созданию генетических солдат, ставших в будущем «солдатами Полуночи», на базе евгенических исследований Военно-научным институтом ЕИВ.

Гибель Осама: 10.06.2019 г. н. э. 
В связи с появлением на берегах озера Туз следов возникновения Прорывов правительством Осама было принято решение о попытке ликвидации их с помощью ядерных зарядов. Результатом стало возникновение геологического разлома на территории Осама. Государство оказалось разделенным пополам разломом, заполненным морской водой, исчезновение части Визаса (Истанбул) и нескольких других городов. Пролив Коровий Брод (Боспор) в самом широком месте увеличился с 3700 метров до двух десятков километров, фактически отрезав Осам от Европы.
Полностью исчезли такие города, как Анкара, и несколько других. Также оказался уничтожен остров Кипр.

Гибель центральной Югороссии, появление Гнилых Земель: 09.07.2019 г. н. э. 
Сейсмические возмущения, возникшие после точечных ударов, направленных на закрытие Прорывов, уничтожили Кийскую и Днепроградскую ГРЭС, Казачинскую АЭС. По течению реки прошло огромное, сметающее все на своем пути цунами, вызванное разрушением плотины. Погибли города: Кийск (Киев), Днепроград (Днепропетровск), Каменское (Днепродзержинск), Казачинск (Запорожье), Кремень (Кременчуг), Каховка и Николаев. На их месте появились т. н. Гнилые Земли.
Полуостров Таврос (Крым) отделяется, разделяя себя с материком рукотворным каналом, созданным с помощью сейсмических зарядов.

Полуночная война (Последняя война, Полночь): 2021 г. н. э. 
Максимальная концентрация военной мощи основных государств мира, создание большого количества «солдат Полуночи» и схожих организмов, боевых робото- и кибернетических систем, необходимых для ликвидации Прорывов и использованных как «пушечное мясо». Усиление религиозного влияния всех имеющихся конфессий, постепенное и неумолимое введение правила «скрытого имени» и применение «имен-прозвищ» как средства от сглаза, порчи и ведовства.
Создание оси Германо-Латинская Империя и Европейская Федерация, ее противостояние Британскому Союзу и РИ на Западе и САСШ – КША – РИ на Востоке для противостояния Японскому Сегунату. Сближение непримиримых врагов, широкое взаимопроникновение культур и языков в страны-союзники.
Цепная реакция, запущенная во время конфликта на границе Российского Туркестана и Персиды, поддерживаемой Германо-Латинской Империей, привела к началу последнего глобального конфликта на Земле. Обмены ядерными ударами, химическим и бактериологическим оружием, десанты солдат Полуночи и боевых роботизированных систем. Мясорубка, всемирно пожирающее пламя и частично пропадающие Прорывы. Падение человечества, минуя «Закат», в «Полночь». Широкое проникновение некросферы и ее созданий в мир.